inphuzoria (inphuzoria) wrote,
inphuzoria
inphuzoria

Categories:

FELIX

Разговоров у нас с ним было два. А длина знакомства не превышала пяти дней. Так что из всех людей, которых Ирина Залмановна Перченок почтила приглашением участвовать в сборнике воспоминаний о Феликсе, я меньше всех заслуживаю этой чести и участи. Воспоминаний как таковых практически нет. Но впечатление есть. Делюсь впечатлением.

Год это какой-нибудь девяностый. Ну, я работаю себе на Бибиси и работаю. Уже шестой год. Родина у меня теперь за границей, а заграница хоть и не стала родиной, но решительно поменялась с нею местами. Да и эмиграция у меня уже по счету вторая. Все еще раз перепуталось. Есть такая вещь – привычный подвывих. Он хотя и привычный, а поди привыкни – болит. Ну приспосабливаешься, ходить и действовать с осторожностью, больного места не задевая. А тут спускаются, точно на парашюте, из отрезанного времени и оставленного пространства. Не то персонажи новой сцены, не то тени былого. Материализуются. Достают. Некоторых и узнать нельзя. И они тебя не узнают. С другими – без перемен: точно вчера расстались и сегодня продолжаем разговор.

Тут надо пояснить для младших читателей (если таковые будут) и для тех, у кого короткая память, чем отъезд на ПМЖ в семидесятые годы отличался от отъезда в 90-е. Граница была на замке и никакого отъезда – по железным, хотя и неписанным правилам – не было. А были исключения – так называемое «воссоединение семей». (Исключений за 70-80 годы набралось около трети миллиона). Наш случай типический. Младший брат моего отца, прислал нам вызов из Иерусалима, дескать приглашает и счастлив будет, если племянница с мужем и детьми поселится рядом. Чтобы воссоединиться с дядей, племянница должна была оставить в Cоюзе не только многочисленных здешних дядей и тетей, но и родных маму с папой. Потом - (оставляем в скобках, краткости ради, заполнение длинных, как простыни, анкет и сбор неописуемых справок и характеристик, выдававшихся после некоторого нестрашного, но противного шельмования общим собранием на работе, за которым у нас, например, последовало трехлетнее коллекционирование отказов по причине государственной нецелесообразности) - мы получили наконец разрешение воссоединиться с дядей. Исключительно добровольно, но непреложно и обязательно нам пришлось при этом подписать заявление об отказе от гражданства и заплатить за этот отказ госпошлину. Никаких поездок в гости, туда-сюда, не предполагалось. И это все знали.

Некоторое время спустя у меня завелись друзья и дела в Париже и в Мюнхене, я поселилась в Лондоне, но Ленинград оставался недоступнее и дальше любой Антарктиды. И так 16 лет.

А потом створки железной занавески раздвинулись: приехал в гости мой родной двоюродный брат. И не один, а с женой, и даже не раз, а два. Узнавание, привыкание заново, без пяти минут счастье… А потом на одну ночь восьмеро визитеров рядком на полу – неприхотливая часть одного международного конгресса… А потом – совершенно новые люди, едва успевшие родиться накануне нашего отъезда, а вот уже отросли, напоминая лицом и голосом родных и близких с того края света, и с воодушевлением ощупывают новые пространства… А потом какая-то девушка Лена, новая жена старинного приятеля, и какой-то Леонтий, бывший муж полузабытой однокурсницы…
Театр теней…

И вот звонит телефон. Лето, скажем, 90-го года. Ира с Феликсом в Лондоне, и придут повидаться - сегодня же, в обеденный перерыв, прямо в Буш-хауз, на Бибиси. Иру я некоторым образом знала и довольно давно – с 1968 года, когда она пригласила меня вести факультатив по поэзии у ее старшеклассников. Факультатив этот просуществовал не слишком долго, и закрылся после занятия, на которое я принесла показать детям редкую книжечку - «Альманах цеха поэтов», 1921 года издания, с двумя траурными рамками в начале и в конце – Блока и Гумилева. Я не какая-нибудь там безумная фрондерка, и имела ясные понятия насчет «нельзя» и «можно», но созданная Ирой домашняя доверительная обстановка собеседования в узком кругу «своих» разоружила меня. У Ирки вроде были в связи с этим некоторые неприятности, но она щадила меня, и подробными рассказами мою совесть не обременяла.

А с Феликсом мы – пока скажу – не встречались. Потом сделаю, может быть, одну поправку. Но я уже знала, что он и есть тот историк науки, который опубликовал в выходивших в зарубежье исторических сборниках «Память» и «Минувшее» статьи о репрессированных ученых («Имена и судьбы», «Только востоковеды», «Материалы к истории Академии Наук» и проч.). Я уже знала, что Вознесенский И. – это Феликс, и Федоров С. – это Феликс, и Громов К. – тоже он, и Трофимов Б. – он же… Объем его трудов, дотошность исследования, ясная манера исполнения вызывали уважение. Я ожидала встречи с ним с некоторой даже робостью.

И вот они пришли. Не вдвоем – втроем, еще и с шестилетней внучкой Рейзл. Рейзл была беленькая, голубоглазая и застенчивая.
Ира была как Ира, даже изменилась несильно, только, по-моему, устройнилась по сравнению с прежними временами. Я позавидовала – собственная эволюция шла у меня в противоположном направлении. А Феликс был – ну, пятидесятые годы: ковбойка, штормовка, рюкзак – турпоходный вид и обряд.
В центре Лондона смотрелось ностальгически и странно. Оказалось, что форма соответствовала содержанию – в творческих планах этого семейства было путешествие с палаткой по неродному краю, с картами и компасом, но практически без языка. Так еще никто не приезжал на моей памяти. Одного, правда, помню, который на филологическую конференцию 1988 года прибыл в Норвич в собственном «Москвиче». Ну, так то машиной, а то на своих двоих, да еще с ребенком. Большая разница! Путешествие состоялось, и, как и было намечено, завершилось радиопередачами (двумя), этому путешествию, посвященными. Важное дело – при первой поездке за границу заработать хотя бы копейку.

Мы сидели в кантине Бибиси, тогда еще не перестроенной и не переоборудованной, и, до какой-то степени сохранявшей – хотелось думать – свой послевоенный облик. За обедом я потчевала гостей привычными россказнями о том, что в этом помещении никогда не гасят свет, что тут в уголке где-то Оруэлл делал наброски к «1984», хотя это вряд ли – он ушел с Бибиси в 1943 году, что лабиринты Министерства правды это и есть коридоры Буш-хауза, и даже номер его кабинета на Индийской службе – именно оттуда попал на дверь страшной 101-ой комнаты в романе. Рейзл было скучно. Но появилась моя девятнадцатилетняя дочь Рут, профессиональная бунтарка, ошивавшаяся в Лондоне по случаю каникул. Она тоже ходила по городу с рюкзаком, но последнего образца. Из его полосатой утробы эта девица вытащила – слушайте, слушайте! – серого замызганного ослика по кличке Чубчик и шерстяную овечку Силли. Вот уж не думала, что она путешествует по миру со своим домашним штатом. Рейзл с Руткой прекрасно устроились под столом и зажили своей жизнью.
А мы - за столом - как бы продолжали разговор, которого не случалось вести прежде. Подробностей не помню – лишь впечатление и ощущение нараставшей близости и родства. Им надо было где-то перекантоваться несколько дней в Лондоне. А у меня на тот момент своего угла не было. Но Феликс сказал: устроится.
Мне кажется, кончилось тем, что они разбили палатку где-то на краю Лондона – или собирались разбить. Но если дело было не так, а напротив – они воздвигли свой вигвам, допустим, посреди города в Грин-парке или, скажем, в маленьком скверике за Оксфорд-стрит, или даже, в конце концов, нашли приют под крышей у каких-то знакомых, все равно, Ириша, оставим в моем воспоминании все как есть: потому что Феликс был человек, не менявший привычек и навыков в связи с переменой пространства, верный своей идее познания через странствие.
Это было главное ощущение от беседы с ним.
Мне кажется, в разговоре планировались и другие приезды, намечались пути возможного сотрудничества – ничего из этого не свершилось, осталось среди неосуществленных замыслов. Во все время разговора на языке у меня вертелся вопрос, который я так и не задала: а не случалось ли нам пересечься раньше. Вопрос возник не сам по себе, а когда выяснилось, что мы все трое – выпускники Герценовского института, хотя разных лет, что Феликс, лишь по второму диплому учитель географии, а сперва, в 1953 году, закончил факультет литературы.
Тут у меня в мозгу точно что-то замкнулось. И я припомнила один эпизод из своего студенческого прошлого. У нас была педпрактика – не раньше третьего курса, не позже пятого, то есть где-то между 1958 и 1961 годом. Вел ее Кирилл Павлович Лахотский, пушкинист по научным интересам и методист по штатному расписанию. В преподавании он ценил эксперимент, вкус и форму. И вот он сказал: пойдемте, кто хочет, со мной к одному моему бывшему студенту на урок географии, он сменил предмет, но все равно пойдемте – не пожалеете. И мы, несколько человек, пошли. И не пожалели. Это был не урок – мастер-класс!... Хотя тогда еще не было в ходу это слово. В шестом «Б» пришельцев, профессора со студентами, едва заметили – не до того. Сперва – разминка у карты. Марат покажет то, а Варя – это. Указка блистала как рапира и скользила из руки в руку как эстафетная палочка – быстрее, еще быстрее, еще… Ими всеми владел настоящий азарт, ошибки, поправки, сбои общего праздничного веселья не портили, они с намека понимали друг друга - как сообщники. Может быть, это был балет? Потом они рассуждали, помнится, об облаках - кто что знает об облаках, кто какие и где видел, отчего они бывают такие или такие? Кто как и где описал облака? Чем научное описание отличается от художественного? В конце учитель не то чтобы советуясь с классом, нет, но в размышлениях с самим собой, прикидывая резоны, выставил полдюжины отметок. Хороших и очень хороших.
В общем, я помню тощего длинного заводного учителя. А лица не помню. У меня вообще скверная память на лица. (Зато я через десятки лет узнаю почерки и голоса.) Иногда в завязавшемся разговоре с человеком, который явно ведет себя как знакомый, я медленно ощупываю его полувопросами, пока не соображу – из какого куска жизни он возник. А уж через 30 лет не только мне не узнать лица.
Я все хотела спросить Феликса, это к нему нас привел Кирилл Павлович?
И так и не спросила. Но теперь я все-таки думаю, что к нему. А если не к нему, то к кому же?
Subscribe

  • У TH3 День рождения!

    Дорогая Тамара! Живите долго, путешествуйте много, сохраняйте в себе от прошлого, как можно больше, и открывайтесь для нового, как можно шире. И плюс…

  • Уходят, уходят, уходят, друзья...

    Самуил Аронович Лурье... Саня Лурье... умер. Товарищ юности живой, товарищ юности унылой. Мы работали вместе в середине 60-х годов в ВМП (Всесоюзном…

  • Катя Гениева

    Вчера умерла Екатерина Юрьевна Гениева. Вот ее последнее выступление. Петербург. "Открытая библиотека". 27 июня 2015 года.…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 16 comments

  • У TH3 День рождения!

    Дорогая Тамара! Живите долго, путешествуйте много, сохраняйте в себе от прошлого, как можно больше, и открывайтесь для нового, как можно шире. И плюс…

  • Уходят, уходят, уходят, друзья...

    Самуил Аронович Лурье... Саня Лурье... умер. Товарищ юности живой, товарищ юности унылой. Мы работали вместе в середине 60-х годов в ВМП (Всесоюзном…

  • Катя Гениева

    Вчера умерла Екатерина Юрьевна Гениева. Вот ее последнее выступление. Петербург. "Открытая библиотека". 27 июня 2015 года.…