Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Вокруг дня рождения

День рождения... Когда-то это был важный день, совершенно особенный. Вокруг него столько было наворочено, столько рассказано...
Значит, папу арестовали в конце марта. Женаты они с мамой были уже шесть лет. Но мама, по рассказам тетки Елены, детей долго не хотела. То говорила, что вообще не любит детей, то, что жилищные условия для появления на свет нового члена семьи недостаточно хорошие... Тетка ей отвечала, что это она чужих детей не любит, а своих полюбит как миленькая. А условия, действительно, с концом 37-го года изменились: они переехали из двух больших комнат в коммуналке на Загородном в отдельную квартиру меньшей площади на Чехова, на последнем этаже без лифта. Вот туда за папой и пришли. После папиного ареста мама на сносях и бабушка Цецилия Генриховна остались в одной комнате, а на дверях в три другие повисли сургучные печати. Потом в эти комнаты вселили еще три семьи и стала у нас нормальная коммунальная квартира.
Появления дитяти на свет ожидалось в июле. Но у мамы от всех передряг разрешение от бремени случилось преждевременно, и 6 июня 1938 года (в роддоме имени Петра Лаврова! - уже смешно) она родила неведому зверюшку весом в 1850 граммов. Медики считают, что восьмимесячные выживают хуже, реже, чем семимесячные. Они так и сказали роженице, ее сестре и ее матери: "Мало шансов, что выживет. Ни кричать, ни дышать не хочет." Мама сказала: "Пусть так. Не всё ли равно". Но бабушка Цецилия Генриховна сказала персоналу, что если этот ребёнок не выживет, она засудит всю их больницу, пусть не сомневаются. Тётка передавала ее слова: "Розе нужен смысл жизни!" Инкубаторов тогда, видно, не было. Грелки, которыми обложили новорожденное недоразумение, были горячи. Пятку мне там в роддоме сожгли так, что след виден и поныне. Вот тут дитё впервые подало голос, и от обиды и боли решило остаться жить.
Выписали нас не скоро. Почти через месяц. С молоком у мамы было плохо. Дома, собирая папе в тюрьму передачу, она завернула какую-то снедь в розовую пелёнку. Хотела папе сообщить, что родилась девочка. А почему нельзя было написать? Не знаю. Там много чего нельзя было. Нельзя было - и всё. Папа в символике оказался не силён. Соседом по камере был польский коммунист из Коминтерна. Папины недоумения по поводу того, зачем тут пелёнка, он разрешил по-своему: "Жена хочет вам сообщить, что новорожденный ребёнок умер и пелёнки больше не нужны". "Никогда в жизни - ни до, ни после - я так не плакал", - говорил папа. Но недоразумение разрешилось скоро. А имена у папы были подобраны заранее: если мальчик - Никита, если девочка - Наталья.
У папы прошло Особое совещание (не Суд!), и он получил 8 лет лагерей. Мама болела, долго не выходила из дому: радикулит, мастит, много чего еще... Но на прощальное свидание перед этапом хотела придти с дочкой - показать отцу. Она собрала дома огромный рюкзак необходимых вещей. В советчиках недостатка не было. И с младенцем поехала в тюрьму. Свидание было разрешено только одно. И к папе ее не допустили - оно уже было использовано. Папина старшая сестра Эсфирь опередила маму, не сказав ей ни слова. Старшая сестра (10 лет разницы) в папиной жизни занимала совершенно особое место. Это она увела его, 12-летнего, из хедера, из местечка, и поместила на квартиру к учителю в городе, где он учился русскому языку и прочим гимназическим наукам, а потом сдавал за пропущенные классы экстерном, она поддерживала его в Саратове, где он был студентом юридического факультета. Папе всю остальную (послелагерную жизнь) причиняло боль мамино недоброе отношение к Эсфири. Но мама никогда не могла забыть своего обратного пути от тюрьмы до дома с ненужным тяжким рюкзаком и почти ненужным ребёнком. "Я тогда разучилась плакать",- ее слова.
Бабушка умерла 17 января 1940 года. Она лежала в Куйбышевской больнице на Литейном проспекте с диагнозом angina pectoris (стенокардия, или, как говорили в старину, грудная жаба). Состояние ее здоровья жизни не угрожало. Но больница понадобилась под госпиталь, привезли много раненых с Финского фронта. Куйбышевских больных, не одев как следует, лишь завернув в одеяла, перевезли на правый берег Невы, кажется, крытым грузовиком. Зима была суровая. Бабушка простудилась. Умерла она не от стенокардии, а от крупозного воспаления лёгких. Ещё одна жертва несчастливой Финской кампании. Умирала она в сознании, просила маму не разрешать Лене, туберкулезной больной, идти на похороны. Холодно. Простудится. Пусть лучше останется с Наточкой.
В 24-метровой комнате на Чехова мы с мамой жили теперь вдвоём. Мама каждый год 17 января (бабушка, кстати сказать, умерла в свой день рождения) зажигала маленькую керосиновую лампочку. Я и теперь зажигаю свечку.

Гром победы раздавайся...

Вот стихотворение, которое я знаю наизусть с шести лет.
И вот хотя пока до упомянутой в нем даты - до 2224 года - еще не достукало, а оно уже обернулось сбывшейся правдой.
Молодец Корней Иванович, оставил нам привет из–за 70 лет, из поры нашего младенчества!



ЛИТЕРАТУРНАЯ ГАЗЕТА
25 ноября 1944 г.

ЛЕНИНГРАДСКИМ ДЕТЯМ


Промчатся над вами
Года за годами,
И станете вы старичками.

Теперь белобрысые вы, молодые,
А будете лысые вы
И седые.

И даже у маленькой Татки
Когда-нибудь будут внучатки,
И Татка наденет большие очки
И будет вязать своим внукам перчатки,

И даже двухлетнему Пете
Будет когда-нибудь семьдесят лет,
И все дети, всё дети на свете
Будут называть его: дед. Collapse )

Ледовые связи

Ледяной дождь в Москве, с катастрофическими последствиями, ожидание такого же в Петербурге, гигантские сосульки, улицы , превратившиеся в ледяную доржку между сугробами... Всё это заставляет обратиться к художественной литературе, где всё уже было...
37 лет назад у Эдуарда Успенского вышла книжка "Академик Иванов". Стихи были смешные, детские, но по 1974 году казалось, что с подтекстом, как бы ненароком кивающие в сторону строптивого народного заступника академика Сахарова.

Эдуард Успенский
АКАДЕМИК ИВАНОВ

Всем известный математик
Академик Иванов
Как-то раз домой явился
С парой новеньких коньков. Collapse )

Однажды в нашем городе
Случился гололед:
Машина не проедет,
Автобус не пройдет.
Если кто-то побежит -
Поскользнется и лежит.

Нельзя ни шагу сделать,
Чтоб тут же не упасть.
И людям на работу
Ну, просто не попасть.
И замерли заводы,
И не гудят станки
Из-за того, что улицы -
Не улицы, катки.

Тут известный математик
Академик Иванов
Выехал во двор к ребятам
И не просто, а с плакатом.
«Эй, ребята, все на лед!
Надо выручить народ»

И ребят со всех дворов
Набежало будь здоров!
Разве кто-нибудь откажет,
Если просит Иванов?
И каждый взял ведро с песком
И в город двинулись гуськом.

Ну а в городе беда -
Не проехать никуда.
Постовой попал в беду -
Лежит ковриком на льду.
Встать он попытается -
И снова расползается.
Так лежит и замерзает,
Но с поста не уползает.
Два спортсмена-пионера
Спасли милиционера.
Вмиг перину пуховую
Принесли на мостовую.
И теперь на мостовой
На перине пуховой
Регулирует движение
Товарищ постовой.
Ну а всё движение -
Падение и скольжение. Collapse )

Другое возникающее по ассоциации с сегодняшними бедствиями произведение - это повесть Абрама Терца "Гололедица". Там наделенный пороческим видением герой уже предзнает, что его возлюбленная будет убита гигантской сосулькой, но помешать этому никак не может... Я вообще не понимаю, почему никто из кинематографистов не соблазнился превратить эту ироническую фантастику в фильм. Там много чего есть. Там сквозь сегодняшнее бытование персонажей сквозят их в прошлых инкарнациях сброшенные души. Такое кино могло бы быть! Почему-то мне кажется - черно-белое...

ЁЛКИ НАШЕГО ДЕТСТВА

Рутику,
ко дню рождения

Предрождественская горячка сходит на нашем рынке на нет часа в четыре 24-го декабря.
Продавцы, словно потеряв вдруг всякий интерес к наживе, спешно загоняют в фургоны брюки и блузки целыми стояками, фрукты-овощи корзинами и коробами, полотенца и простыни тюками и охапками, и навешивают пудовые замки на закрытые двери ларей.
Пора по домам - сочельник!
В этот самый миг, я, уже смирившись с тем, что на всё опоздала и шанс свой утратила, вдруг высмотрела у единственного припозднившегося торговца ёлками деревце себе по вкусу. В цветочном горшке – а не в лесу - она росла. Горшок был (я линейку потом приложила) 17 см в высоту, а сама ёлка полметра ростом. Стоила – я ушам своим не поверила! - два фунта. Автобусный билет с нового года дороже в Лондоне!
Эта ёлка подходила мне по всем параметрам. Collapse )

Я у мамы была поздний ребёнок. Она - спасибо ей! – оставалась в моей жизни долго, и умерла в 93 года 13 лет назад.
Ей не посчастливилось встретиться с правнуками: старший, Эмиль, родился через семь лет после ее смерти, в год ее столетия. А всего у мамы правнуков трое – это Рутины сыновья Эмиль, Адам и Руми.
Они гоняют волчки и зажигают свечки на Хануку, а игрушками и сластями украшают шалаш в праздник Кущей.
Эти дети растут без единого русского слова во рту. У них ни в жисть не будет никакой ёлки. Но я говорю себе и им:
- я не забыла елку 1943 года!


8 января 2011 года

Вести из прошлого

Разговаривала сегодня по телефону со своей хорошей израильской приятельницей, проводящей этот учебный год в Берлине. Обсуждали отличие нынешних подростков от таковых же в моем и ее поколении, хотя между нами разница в несколько поколений, стало быть и в подростковых генерациях не могло не быть разницы. Однако общим, по-видимому, оставалось уважение к знанию, желание блеснуть эрудицией, начитанностью... Все это, говорит НМ, испарилось теперь без остатка.
Она вспомнила такой случай. В 1978 году НМ была старшеклассницей в хорошей московской матшколе. Кто-то из одноклассников принес забугорную хрестоматию современного русского рассказа. И, даже, потеряв всякий стыд и страх, дал на пару дней учительнице почитать. Училка у них была довольно серая. Возвращая книгу, она сказала: "Мне очень понравился рассказ "Пхенц". Но я не знаю такого писателя - Абрам Терц." Детки так и покатились... Тут что интересно: через 12 лет после процесса, и через 6 после отъезда Синявских из Москвы, дети из культурных московских семейств знали имя, которого, если не врала, в целях сохранения и отмазки, не знала их учительница. И еще одно: в мое время не знаю, кто решился бы принести в класс зарубежную русскую книжку, не знаю, чтобы кто-нибудь такую имел (Ленинград - не Рига), и уж никто никогда ни в коем случае училке бы не дал почитать.

Месяц в деревне. Детский плач.

Каркур - малая часть Пардес-Ханы,в свою очередь являющейся пригородом уездного центра Хадера, города со столетней историей. Каркур не всегда был частью Пардес-Ханы. Объединился с ней несколько дет тому. И в честь этого события поодаль от генерального шоссе стоит большая смоляная деревянная заплетуха, похожая на гигантскую фигуру из трех пальцев. Если бы я не была технологически малограмотная старуха, я поместила бы сюда ее фотографию. А так приходится обходиться исключительно словесными способами изображения. Эта фиговина всегда помогала мне догадаться, что я в своих прогулках уже недалеко от дома. С некоторого времени израильтяне в возрасте тридцать плюс облюбовали Каркур, где жилье дешевле, воздух чище, для организации своей жизни и жизни своих детей в соответствии с собственными экологическими и иными принципами. Юная дочка моих друзей определила это точно: "В Каркуре любит жить вчерашняя молодежь."
Малыш Руми, крошка Ру, родился на следующий день после моего приезда, 30 апреля, в четверг. Старшие мальчики в отстутствие мамы чувствовали себя неприкаянно. Среди подарков у меня были для них две мягкие игрушки - большеглазая с черными коготками коала и коричневая длиннорукая обезьяна с дурацкой улыбкой от уха до уха. Я посадила их на стол и всунула каждой по яркой новой чашке. Дети пришли из сада. Эмиль увидел коалу, схватил, прижал к сердцу. Адам занялся обезьяной. И тут Эмиль (совершенно на него непохоже)поднял страшный рев: "Хочу мартышку!" Успокоиться он не мог, Адам обезьяну не отдавал. Дан предложил разыграть по жребию. Но и по жребию обезьяна досталась Адаму. И Эмиль самозабвенно предался плачу и отчаянию. Я чувствовала себя скверно: ничего себе удружила подарочек. Но Эмилю хотелось именно этого: надрываться и плакать, раз все так странно, и мамы нет, и не известно когда это кончится. Позже мальчиков забрали на этот день молодые родственники их отца. Адам уехал в обнимку с мартышкой. Эмиль бросил коалу в пыль. Так никто и не полюбил это симпатичную зверюшку.
На следующий день мы навещали Рут с младенцем в Больнице. Была пятница, и их оставили до начала новой недели. Адам подошел к новому братцу. У того еще не было имени. Звали "Тиноки" (наш маленький). Адам касался его одним пальцем, едва дыша и очень нежно. Но когда пришлось уходить, разрыдался: почему не отдают его маму и его "тиноки"? Он плакал долго и горестно, захлебываясь и пуская пузыри, - просто очень хотелось плакать.

ПРО ЭТО

Намедни в журнале одного любезного моему сердцу юзера был задан вопрос, с какого возраста разрешать дочке смотреть вольные сцены отношений между полами и когда и как начинать просвещение. Общее мнение было, что такт и интуиция подскажут. Я написала коммент, который мне захотелось вывесить здесь:

Правил нет. Каждый случай - свой.
Из глубины десятилетий...
Надо сказать, что до отъезда "в государство по имени И." у нас и телевизора-то не было. Не хотели, чтоб дети смотрели, да и сами не хотели смотреть. Радио слушали только забугорное.
А тут приехали в Израиль. Друзья говорят: ну кто-то в доме должен говорить на хорошем иврите. Путь это будет телевизор. Ну, пусть... А разница между детьми пять лет. Значит, если Руточке, скажем, 8, то Дане 13. И вот вожусь я на кухне, а они в большой комнате смотрят передачу учебного телевидения, которые тогда были просто отличные. И слышу, как Рутка говорит Дане: Я уже все поняла и про тычинки и про пестики. Я только не понимаю, как это у людей происходит. Я злорадно думаю: Ага, попался. Хорошо, что не мне выкручиваться. А Даня спокойно так отвечает: Так ведь это про ботанику рассказ. Погоди, дойдут до анатомии - и про людей расскажут. Да, - подумалось мне с восхищением, - вот это педагогический такт! Куда мне...

Но пришли другие времена и другие люди. На днях американо-русские знакомые привезли учиться в Англию свою дочку. Чудесная эта девчонка получила оксфордский год в награду за успехи, оказавшись чемпионкой политических дебатов среди старшеклассников. Так вот эта яркая девочка, не утратившая ни детскости, ни чистоты, ни простодушия, рассказывала, что в каникулы работала волонтером просвещения в какой-то африканской стране. Я спросила: ты учила английскому? - Нет, это была программа в рамках борьбы со спидом, преподавала безопасный секс, учила натягивать кондомы на банан и все такое. Рассказывала всякие забавные случаи. Ни смущения, ни ухмылок, ни недомолвок. Все открыто, просто и обезврежено. Я опять подумала: куда мне...

Эльвира Горюхина "Путешествие учительницы на Кавказ"

...А чаще всего я вспоминала годовалого мальчика по имени Шалва, сына грузина и русской женщины, бежавших из Сухуми через Чуберский перевал.
Резо Ломидзе, шофер из Сухуми, вышел из родного дома со всем своим семейством (малые дети, старики) 27 сентября 1993 года. Ударили морозы. Шалва, которому было два месяца, замерз. Не было ножа, чтобы вырыть могилу. Положили ребенка в хозяйственную сумку и пошли дальше горе мыкать.
Инга, жена Резо, рассказывала мне: «Второй ребенок держится за подол, в руках сумка с Шалвой. Так и шли до Сакени. На дороге встретился сван. Разжег нам костер. Сидим греемся. Сумка у меня на коленях. Через час сумка зашевелилась. Деда (мама)! Что же это?! Открыли сумку — ребенок улыбается. Живой. И что ты думаешь? Я обрадовалась? Нет! Мне стало страшно. Уж не видение ли это мне? Ночь. Костер. И шевелящееся тело под моей рукой»... Collapse )

СЕМЕЙНОЕ (8)

ДОМАШНИЕ ЛЕГЕНДЫ САРАТОВСКОГО ПЕРИОДА

Летом тысяча двятьсот двадцать какого-то года в Саратове выступали имажинисты. Черт! Может, это было не в Саратове, а в Астрахани? Не помню. Наши лето, бывало, проводили в Астрахани. Точно не знаю. Есенин - главная звезда. В публике полный отпад, овации. - Но ведь он был не один. А кто еще? - Другие тоже были,- но мама их не запомнила. Генрих затесался в местную свиту, всюду таскавшуюся за знаменитостями. После выступлений барышни сидели на скамейке в парке. Мама в большой широкополой шляпе. Подошедший Есенин сказал: "Надо посмотреть, что под этой шляпкой." Наклонился, и рукой отвел поля, приблизив свое лицо вплотную к ее лицу. Мама считала поступок грубым. Она вообще была страшная пуристка. И меня так учила - не словами, а личным примером, что ежели кто в случайных обстоятельствах, не в доме, а , скажем, в трамвае или на пляже, проявит к тебе внимание, то его первым делом надо отбрить так, чтобы продолжать неповадно было.Я так примерно и поступала. Потом долго переучивалась с помощью подруг, получивших более либеральное воспитание. Но пуще всего мама была недовольна Генрихом, - "стоял рядом и смеялся вместе со всеми, вместо того, чтобы вступиться за честь сестры."

От мамы и Леночки (и я, и много позже мои дети никогда не звали ее "тетя Лена") было мне заповедано бояться цыган, держаться от них подальше и не позволять себе гадать. Лена рассказывала, как году в 23-ем она уступила настойчивым просьбам цыганки с ребятенком на спине "позолотить ручку", как та охмурила ее, выманила все деньги, и скрылась со словами: "В ногах у тебя гроб и в головах гроб." Это, считала Лена, соответствовало моменту: отец умер недавно, а младшему брату предстояло умереть скоро.
Теперь другой случай, в рифму к рассказанному.
К 1968 году было мне 30 лет, семь из них я уже прожила с Борисом Евсеевичем, Дане было около трех, так что, можно считать, я мало-помалу высвободилась из-под глыбы домашнего устава. Приехала моя студенческая подруга Ира Грачева (Земскова), которая с военно-воздушным мужем жила теперь в Калинине и работала завлитом в местном ТЮЗе у мало кому тогда известного режиссера Романа Виктюка. Про Ирку (увы, покойную)в другом месте расскажу отдельно. Главным иркиным качеством была способность смеяться до колик, находя смешное там, где другие не подумали бы и улыбнуться. Встретившись, мы отправились с нею в парикмахерскую. М по обычаю тех лет, долго сидели в ожидании своей очереди. И тут в парикмахерскую вошла цыганка, с малышом на хребте и просьбой "позолотить ручку" в обмен на "всю правду скажу". Я несколько панически отказалась, Ира насмешничала и дерзила, вышла администраторша и стала теснить цынганку к двери. И покидая негостеприимное место, она, уже в дверях, окинула взглядом виновниц своего неуспеха и сказала нам: "Чего разоржались? У одной дом сломан, у другой в животе ребенок мертвый." Мы тут же забыли о прическах, пошли в Пышечную на Желябова, и там Ира сказала мне, что дом действительно сломан: они с Володей расходятся. Главный пункт разногласий - отношение к советской интервенции в Чехословакию. Ну и все остальное - "с ним просто невозможно стало!"Я тоже призналась, что жду ребенка. но вроде все в порядке, вчера была у врача. Однако, права оказалась цыганка - я не сумела выносить своего второго ребенка.
Выслушав эту историю, Лена сказала: "Видишь теперь? Я же говорила!"

Хотела еще маленькую историю про Генриха. Но страшно устала. Пойду посплю. До завтра.

СЕМЕЙНОЕ (7)

Меняется человек, пропустив сквозь себя целую жизнь, или не меняется? Как смотреть... Откуда смотреть и кто смотрит. Есть толстовский ответ: текучее единство личности. Но бывает настолько текучее, что вся личность вытекает. А бывает - так было с мамой в глубокой старости - уж, кажется, все вытекло: не видит, не помнит, не узнает, почти не ест... Но личность - непреклонность, самодостаточность, - всё это тут, непонятно где. Самая ненадежная оптика - та, сквозь которую ребенок разглядывает родителей. Слишком пристально, слишком пристрастно и всегда - заставая в одной из самых трудных социальных ролей.
Я это к тому, что мне не словить, какой была мама до моего рождения. Нельзя не верить фотографиям - абсолютная красавица. Нос с горбинкой. А мне говорила:"какой у тебя носик хороший, прямой." Сластена. Уезжали с папой в отпуск на юг - брали в поезд килограмм шоколадных конфет "Мишка на Севере". Упорно не хотела детей.
Условия жизни считала неподходящими. Сравнивала, что ли, с саратовскими? Примерно за год до моего рождения родители сменяли свои три комнаты на Загородном на отдельную четырехкомнатную на Чехова. Бабушка жила с ними. Мама и в Ленинграде, как до того в Саратове, занималась в балетной студии. Танцевала босиком. По системе Айседоры Дункан - в тунике и с алым шарфом. Танец был важнейшей частью ее юности, поважнее университета. А я, никакому движению не сопричастная, никогда не видела мать танцующей. Так что я о ней знаю? Еще она ездила верхом в манеже, пока однажды лошадь с натертой холкой не сбросила ее с седла. Травма позвоночника сказалась и в родах и отзывалась болью всю ее оставшуюся жизнь. Но только однажды мы с ней вместе прокатились на лошадке.
Не воспоминания. Мамин рассказ.
В сорок втором году мы оказались с ней под Вяткой (в тогдашней Кировской области) в деревне Раи.
Мама была воспитательницей в интернате, я - воспитанницей. Я заболела. Чем - непонятно, но понятно было, что дело худо. Снег. Сугробы до оконных рам. Вьюжит. И никто из местных везти нас в город к врачу не хочет. Наконец один, самый добрый, дает лошадь. Лошадь дорогу знает, повезет сама. Ну, запрягли. Меня, завернув в тулуп, положили в телегу. Мама за возницу. Поехали лесом. Волков было и видно и слышно, маме было страшно, но лошадь не подвела - доехали до доктора. Доктор сказал: "Так и так помирает. Давайте перельем ей от вас кровь - иногда помогает." И я осталась жить, хотя у нас с мамой, как потом выяснилось, разные группы крови. Просто я - везучая, у меня - четвертая.
После травмы маме пришлось оставить манеж и танцы. Она занялась французским языком и фотографией. Даня, Даниэль Борисович Рубинштейн, преподающий ныне курс фотографии в Университете Южного Лондона, очень сокрушался, что мы оставили в Ленинграде мамин аппарат с пластинками "Фотокор девять-на-двенадцать". Пишу словами, потому что так назывались загадочные реликты жизни незнакомой мне женщины, мамы до меня: Фотокор девять-на-двенадцать, преемник Це-эР-эЛ-десять-Ка"... В коридоре, в стенном шкафу, зарастали мохнатой пылью сам фотокор, деревянная тренога, кюветы, увеличитель и красный фонарь. И книжек французских мама при мне не читала. И красавицей уже не была. И конфет не ела.

Я еще не все сказала о маме. Постараюсь завтра.