Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Маме было бы 110 лет

Моя мама Розалия Борисовна Пузис родилась в Умани 24 июля 1903 года.
Она прожила на свете 94 года (без одного месяца).
Только в последние два года, после тяжелой операции под обшим наркозом, она ослабела умом и памятью, но упрямого характера, чувства собственного достоинства и жертвенной любви к дочери и внукам не утратила и тогда.

"В зеркало противно смотреть на эту старуху!" - "Ну, знаешь, была миловидная девочка, потом хорошенькая девушка, затем красивая женщина, а теперь ты старушка со следами былой красоты." - "Ну, так я тебе вот что скажу, доченька: следов-то больше, чем было той красоты..."

"Мне скоро сто лет", - сказала она однажды. Я возмутилась: "Это называется старческое кокетство. Тебе не сто лет, а всего только 93 года." Но она стояла на своём: "Мне сто лет. И всё, что было в этом веке, - было у меня дома."

И правда!
Войны: 1904-1905 - русско-японская, ну это младенчество. 1914-1918 - русско-германская, она же первая мировая. Бабушка Цецилия Генриховна сняла с эшелона беженцев две семьи и поселила их у себя в доме, в собственном трехэтажном доме моего деда Бориса Владимировича Пузиса, известного саратовского врача. 1917-1922 - гражданская. Мамин старший брат Генрих был мобилизован в Красную армию. Прибыв в Саратов на короткий отпуск, он застал семью в отчаянии: отца забрали заложником на баржу, которую, по слухам, собирались ночью пустить на дно. Генрих рванул в ревком. военком и куда-то там еще, и вызволил отца. 1939-1940 - финская. Бабушка, мамина мама, лежала в Куйбышевской больнице в Ленинграде с приступом стенокардии. Больница понадобилась под госпиталь. Больных, завернув в одеяла, погрузили на крытые брезентом грузовики и перевезли в больницу на Правый берег Невы. Холода стояли свирепые. Бабушка простудилась и умерла от воспаления лёгких 17 января 1940 года. Ещё одна жертва безумной финской кампании. 1941-1945 - великая отечественная... с блокадой, разлукой, эвакуацией...
Три революции - 1905-1907 и две в 1917 - февральская и октябрьская... Голод в Поволжье - в 1921-1922 и в 1932-1933. Большой террор в Ленинграде 1937-1938, папу арестовали за два месяца до моего рождения в марте 1938-го. Папа вернулся из Краслага в 1948, но жил сперва в Луге и Гатчине, потом на торфопредприятии Красава под Тихвином. Бывшим заключенным нельзя было селиться ближе, чем за 101 километр от больших городов. Папа был у нас наезжающий изредка. И так до 1958 года, моего 20-летия. В кампанию по борьбе с космополитизмом в 1950 году мама потеряла работу. И 10 месяцев мы жили без ее зарплаты. Спасибо папе и тётке Лене, что выжили. Следующая ее работа была на Понтонной, и она несколько лет уезжала с Московского вокзала затемно и возвращалась тоже в темноте.
Со второй половины 50-х - вышло ей, как и всем, послабление. Папа получил право жить дома. Работа нашлась в городе. И одно из лучших свершений Хрущева - в 55 лет женщинам стала полагаться пенсия, не равная, конечно зарплате, но сравнимая с зарплатой. По-моему. это революционное деяние не оценено и по сю пору по достоинству. Вы только подумайте: впервые во многих семьях появились свободные руки, было кому детям, вернувшимся из школы, дверь открыть, было кому на кружок отвести, сготовить обед, в очереди за продуктами постоять... Всё это мама делала для моей семьи. И ухаживала за папой, который с 1963 года стал тяжело больным человеком. Ей тяжело дался наш трехлетний период "отказа" со всеми дикими историями и уже не так показался страшен сам наш с детьми отъезд в Израиль с разлукой в 1974 году. Но через три года она (с сестрой) приехала к нам, схоронив папу. И снова мама и тётка Лена впряглись и тянули на себе разболтанную колымагу нашей семейной жизни. Иврит учили. Цветы растили. Не жаловались никогда.

Мама родила меня поздно, в 35 лет. А была со мною долго - до моих 59-ти.
Спасибо тебе, мама, за это.

ЮРИЙ ШМИДТ (10 мая 1937 - 12 января 2013)

Юра Шмидт умер...
"Товарищ юности живой, товарищ юности унылой..."
Один из немногих уже, с кем у меня было общее: "А помнишь..."
Очень личная боль.
Жене и детям всё моё сострадание и всё сочувствие.

(no subject)

Много лет тому назад (а по ощущению - ну просто позавчера) я записывала на Бибиси для какой-то передачи Александра Пятигорского. На рабочем столе лежал у меня бибисишный толстенький деловой дневничок на будущий 1994 год. Такие нам выдавали на службе в конце каждого года. Даже два выдавали - толстый и тонкий: один для настольного, а другой - продолговатый и тощенький - для портфельно-сумочного пользования. Саша повертел книжицу в руках: "А вы не могли бы попросить еще один? Я иду вечером поздравлять знакомую. Возможно, лучшую женщину в Лондоне, а может быть, и лучшую женщину вообще... Подарок у меня уже есть. Но это имеет шанс ей понравиться."
Я отдала ему немедленно. При хаотичности моей натуры эти ежегодники скапливались у меня в ящике с едва заполненными первыми страницами.
Вечером мы встретились у Марины на дне рождения. Пятигорский пришёл всех позже. Он сказал: "Вот позвонили из Тарту - Лотман умер". Мы все знали, что Юрий Михайлович болен.
Я ездила в Тарту в марте 1990 года записывать его для Бибиси, Он быстро уставал, не мог читать, хотя говорил как по писаному. Зара Григорьевна и Лидия Михайловна осуществляли и помощь и общее руководство: "Ты еще не сказал вот что..." Попутная критика была острой. Но он, видимо, давно привык. Молодой человек, один из близких дому людей (имя ныне известное), с моего разрешения и свой магнитофон приставил. Впоследствии он опубликовал эти записи, никого не оповестив и не обозначив обстоятельств, при которых они были сделаны. Зара Михайловна казалась здоровее, а умерла через полгода, опередив Юрия Михайловича...
... Пятигорский пришёл и сказал: "Лотман умер".
Журналисты, конечно, стервятники. Но должны же люди знать. Я принялась звонить на Бибиси редактору ночной передачи "Брифинг", новому на Русской службе человеку, каких стали набирать в перестройку: то бывший тассовец, то, прости Господи, спец из советского Иновещания. "Андрей, - сказала я, - есть новость: Лотман умер. И тут со мною рядом Александр Моисеевич Пятигорский, он готов сказать для Бибиси несколько слов прямо сейчас, по телефону." "Наташа, - сказал редактор на том конце провода, - я всё готов сделать, что надо, но объясните, кто умер и кто готов сказать." Выпускник московского факультета журналистики, которому на тот момент и 30 не было, никогда не слышал имени Лотмана, а Пятигорского,эмигранта с 1973 года, и подавно. Я объяснила. Новость была сделана и ушла в эфир. Мы, Маринины гости, выпили молча,не чокаясь, и сразу выпили еще раз...

А сегодня у Марины Бувайло, золотого человека, надежного друга, щедрого доктора и отличной писательницы, "круглый" день рождения. Я и сама не знала, что запись выйдет такая. Я всего только хотела донести до Марины далёкий отзыв Пятигорского (Саша его повторить не сможет - умер три года назад, в конце октября). Но уж так получилось, так сплелось в моем обращенном вспять сознании. Пусть. Прости, Мариша!

Будь счастлива, окружена родными и друзьями. Спасибо тебе за многие годы знакомства!

Мы с ними где-то встречались...

В Париже напротив Бабура был во второй половине 80-х годов маленький музейчик старинных механических игрушек, вроде как частный, принадлежал одной семье. Отвела меня туда, конечно же, Марья Васильевна Розанова. Ничего подобного я в жизни не видела. Он совершенно потряс моё воображение. Я для радио передачу сделала. И хотела там бывать при каждом посещении Парижа. И побывала еще раза два. Но потом музей пропал бесследно, закрылся. Увы!.. И вот я снова увидела этих кукол на просторах ЖЖ. (Спасибо неутомимому юзеру Подосокорскому, вот уж действительно не человек, а "Мост культуры"). И Вам стоит посмотреть.

http://kardiologn.livejournal.com/165636.html
http://kardiologn.livejournal.com/184381.html

СТАРОЕ РАДИО

На прошлой неделе, Иван Толстой в программе «Один час в Архиве Радио Свобода» выпустил в эфир две передачи 1976 года из цикла «Мы за границей», который в середине 70-х годов готовила Марья Васильевна Розанова для радио «Свобода», точнее – для ее Парижской редакции, которую тогда возглавлял Семен Мирский.
http://www.svobodanews.ru/audio/broadcastprogram/569646.html

Я познакомилась с Синявскими в 1977 году. И была приглашена МВ участвовать в ее передаче. Обсуждали мы, как помнится, проблему русского языка у эмигрантских детей и что-то еще, уже не помню что.
Только раз или два мы с Марьей (мы остались навсегда на вы, но быстро перешли на имена) отправились на запись в парижскую студию «Свободы». У МВ всегда было сильное желание надомничать, то есть заниматься производством из дому. Всякое чужое рукомесло возбуждало в ней желание немедленно в нем себя попробовать.

(Недаром впоследствии весь процесс изготовления журнала «Синтаксис» - набор, верстка, макет, тиражирование, складка – стали производиться в доме Синявских в Фонтене-о-Роз. На сторону отдавали только переплет и обложку.)

Она купила большой студийный магнитофон, взяла на студии несколько бобин с магнитной коричневой пленкой, набор бритв и тугие катушечки с материалом для склейки. Плоские катушечки походили на ленту для пишущей машинки, но раза в два поуже, и не чёрные, а белые. Мне до Бибиси оставалось еще лет 7-8. Я и не думала, что резка и склейка (редактирование пленки) на многие годы станут моим основным занятием. МВ тоже этого не думала, и меня, как безрукую, к технике не допускала.
Когда записывались в Парижской студии, продюсером и звукооператором был симпатичный и грустный Анатолий Шагинян, в прошлом ленинградский актер, а впоследствии режиссер документального кино. Марья хищно выспрашивала у него, как находить границу звука, что делать с паузой и тому подобное. И конечно – «дай попробовать!» И какая должна быть дистанция между ртом и микрофоном…. И как микшировать с двух дорожек…. Но это уже высший пилотаж. И дома она этим заниматься так и не стала, по-моему. Одного магнитофона тут мало. Если надо было «смешать» музыку с речью – оставляла это Шагиняну, студии. Ей в тот день для звуковой иллюстрации нужна была "Каховка". Пластинки не оказалось. Анатолий сказал: « Сейчас как раз Галич придёт. Напоёт". Действительно пришёл Галич. Восторженное изумление на моем лице при полной немоте ему, кажется, понравилось. «Каховку» ему пришлось петь раза четыре – «Хорощо! – каждый раз говорила Марья. – Но подбавь революционной романтики».
Занявшись записью участников передачи дома, Марья стала меньше бывать на студии, ей не надо было стоять над душой Анатолия Шагиняна и обсуждать с ним редакторские сокращения – теперь она хозяйничала в своей передаче полновластно. Она стала копировать свои (и не только свои) передачи, и записывать иногда своих собеседников просто для коллекции. В доме стал складываться звукоархив. Потом, когда отношения Синявских с «Русским Парижем» накалились, когда родился и окреп «Синтаксис», Марья стала всё реже и реже делать радиопередачи и в конце концов забросила их совсем.
Но связь между передачей «Мы за границей» и первыми публикациями М.В. Розановой в «Синтаксисе» есть. Для первых статей в журнале она воспользовалась материалом, собранным ею для передач.

Как посравнить да посмотреть отношение к прошлому на радио «Свобода» и на моей некогда родной Бибиси – немыслимая разница. И дело, конечно, прежде всего в Иване Толстом, в его широком профессиональном интересе к прошлому русской эмиграции. Но ведь и климат на «Свободе» должен быть соответствующим, чтобы автор передач «Поверх барьеров» и «Мифы и репутации» мог позволить себе отвести время от времени час эфира под радио-старину. Так что поздравления и благодарность обоим – радиостанции и ее сотруднику.
Я фанатик радио, и от бессонницы лечусь не таблетками, а голосами.
29 февраля этого года в архивной передаче Ивана Толстого «Собеседники Владимира Юрасова» я вдруг услышала свой голос в интервью, которое 23 января 1977 года – стало быть, еще до знакомства с Синявскими, - давала на студии Радио «Свобода» в Нью-Йорке. Это, знаете
ли, потрясение – услышать свой голос, «человека из-за 35 лет»!

http://www.svobodanews.ru/audio/broadcastprogram/518473.html

Я не забыла ни Юрасова, ни того, что беседовала с ним для радио, но, конечно, я совершенно не помнила, что я там ему говорила. Слава Богу, обошлось без больших глупостей. Голос молодой, не похож на сегодняшний…. Не исчезают пленки, если их сохраняют. Если ими дорожат. По прекрасной методе «Свободы», сохраняющей доступными слушателям все свои передачи, там есть еще и распечатки передач, с неизбежными, хоть и небольшими, опечатками.

Какой это все составляет контраст с практикой РС Бибиси, где дольше недели ничего на сайте не держат! (Кстати, вот я недавно хотела найти на сайте "Голоса Америки» книжные рецензии Льва Лосева – много лет он делал их еженедельно – и не нашла: сайт не знает даже имени выдающегося автора, многолетнего сотрудника этого радио.)
Когда Бибиси за два года до полного прекращения русского вещания (остался только сайт) закрыло Отдел тематических передач, Маша Карп, этого отдела последний руководитель, передала все пленки на хранение в Гарвард, а скопированный на компактные диски архив остался на Службе. Около ста передач за разные годы (начиная с 1946) Маше позволили выложить на сайт, сформировав раздел «Архив радиопередач Русской службы Бибиси». Проявив настойчивость и находчивость, можно найти этот раздел и сегодня. Но никакая ссылка не ведет к нему из интерфейса сегодняшнего дня. И что-то я не припомню никакого обращения к архиву со стороны нынешних сотрудников РС Бибиси.

А на сегодня (15 мая) у Ивана Толстого в передаче «Алфавит инакомыслия» выходит радиоочерк о Фриде Вигдоровой. И я опять подумала, что мне очень близко то, что он делает. В 2000 году гостила в Лондоне Саша (Александра Александровна) Раскина, дочь Фриды Вигдоровой. У меня тогда была еженедельная передача "Портреты в профиль", 13-14 минут. Я подготовила при участии Саши Раскиной семь передач о Фриде.
Там были замечательные участники. Иных уж нет.
Если б я это сделала для «Свободы» - они сегодня могли бы пригодиться Ивану.
А так они никому не нужны, хотя лежат на Бибисишном сайте.

Ивану Толстому – респект и уважуха!

ПРЕСС-РЕЛИЗ ТРЕТЬИХ СИНЯВСКИХ ЧТЕНИЙ

ТРЕТЬИ ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЧТЕНИЯ

«Андрей Синявский в контексте эпохи»

21 и 22 марта 2011 г.

Всероссийская государственная библиотека иностранной литературы имени М. И. Рудомино
при участии Фонда Фридриха Науманна
проводит конференцию, посвященную жизни и творчеству москвича и парижанина, русского писателя и литературоведа,
профессора Сорбонны Андрея Донатовича Синявского (1925 – 1997)

Историко-литературные чтения, посвященные Андрею Синявскому, проводятся Всероссийской библиотекой иностранной литературы в третий раз. Их тема - «Андрей Синявский в контексте эпохи». Задача конференции - наметить новые области изучения биографии и творчества Синявского. В Синявском-Терце, писателе, филологе, диссиденте, независимость позиции и свобода ее выражения обнаруживались и в его преподавательской, исследовательской и литературно-критической деятельности, и на суде 1966 года, и в годы, проведенные в лагере, и в эмиграции, и наконец, в острой критике российской действительности послесоветского периода. Не удивительно, что выступления его вызывали горячие споры и дискуссии и приводили к враждебной реакции различных общественных и литературных кругов.
На двухдневных чтениях в Овальном зале Библиотеки иностранной литературы, где и сам Синявский в 90-е годы встречался с московской публикой, примут участие как современники Синявского, так и его исследователи, принадлежащие к новым поколениям. Среди обсуждаемых на конференции тем:
Отношение к прозе Терца и Аржака, к поступкам и действиям Синявского и Даниэля в кругах художественной интеллигенции.
Реакция на процесс Синявского-Даниэля в советском обществе.
Дело Синявского-Даниэля и возникновение и оформление в СССР диссидентского движения.
Отклики на дело Синявского-Даниэля в странах Восточной Европы.
Восприятие творчества Абрама Терца в среде русской эмиграции.
Издательская и журнальная деятельность А.Д.Синявского и М.В. Розановой в Париже.
Политические события в России ельцинского периода в оценке Синявского и Розановой в зарубежных и отечественных изданиях.
В работе конференции примут участие специалисты из России, США, Германии, Японии, Украины и Швеции

Конференция начнёт работу 21 марта 2011 г. в 10 часов 30 минут в Овальном зале Библиотеки иностранной литературы
Адрес Овального зала: Николоямская ул., д. 6
Проезд: ст. метро «Таганская»-кольцевая, далее трол. № 16, 63 до ост. к/т «Иллюзион»;
ст. метро «Китай-город», далее трол. №63 до ост. к/т «Иллюзион» или
трол. № 45 до ост. «Николоямская улица»

Контактный телефон (495) 915-58-70, www.libfl.ru

Мои отношения с советской властью

- VII -

Про ненависть к пионерлагерю я могла бы распространяться долго.
Я только не умею отковать это так, как когда-то, жизнь назад, мой ровесник
Владимир Британишский отлил в формулу свое отношение к школе: «Запах школы мне ненавистен. Но не выветрится – хоть умри». Я понимаю его. И за что – тоже понимаю. Но я не разделяю этих чувств. По мне, так в пору нашего детства вокруг было много чего хуже, мрачнее и бессмысленнее школы. Все-таки там немало происходило интересного - и почти каждый день. И люди, и книги, и встречи, и дружбы – все оттуда.
Одинокая и беспризорная после уроков, я была больна тяжелым синдромом неухода из школы. Бродила по коридорам, заглядывала на занятия старшеклассников-кружковцев. Меня не гнали. В 1949-м, в юбилейный пушкинский год, я прибилась к Пушкинскому обществу, отделение которого
организовала в нашей школе Ирина Николаевна Рейнке, дальняя родственница или свойственница семейства Чуковских. Там младшими были семиклассники, но я хорошо показала себя на школьной викторине по Пушкину, и мне простили мой четвертый класс за начитанность.
По-моему, я влюбилась в Ирину Николаевну – высокую, статную, седоголовую. День считала пропащим, если не удавалось попасться ей на глаза и поговорить. Мы с ней поставили с нашими девочками «Русалку». Она дала мне читать Блока. А до этого я только и знала с папиного голоса: «О доблести, о подвигах, о славе…».
Нет, в школе, особенно по началу, было неплохо. Но вот пионерлагерь…
Я однажды, в полном отчаянии, стала рассказывать о том, как мне там жилось, двоюродному брату, старшему меня одиннадцатью годами. Взрослым бы не стала – бесполезно, но Боря был хоть и взрослый, но как-то еще не до конца. И он оправдал доверие. Он убедил маму с теткой на посылать меня туда больше и забрал к себе на дачу, под Москву, в Малаховку. Он сказал: «Лагерь есть лагерь, хоть исправительно-трудовой, хоть пионерский». А ему было с чем сравнивать.

Наш лагерь вовсе был не из худших, это был лагерь для детей сотрудников Ленинградского университета. Но я не умела жить в общежитии. Я все делала медленнее всех и хуже всех. Густые волнистые волосы у меня доходили до бедер, и я не справлялась с ними по утрам. И кровать заправить лихо по-солдатски не получалось, простыня выбивалась из-под одеяла, старшая девочка, дежурная, трижды заставляла переделать и с отвращением заканчивала оправку моей койки сама. Из-за этого я всегда опаздывала к подъему флага на линейку, стояла в позорном ряду нарушителей. А если случалось, запыхавшись, успеть в строй вовремя, вожатая встречала меня словами: «Поразительное дело, Наташа сегодня не опоздала!» Еще хуже!

В школе тоже конечно, бывали крутые денечки, когда, например, по расписанию физкультура. Проклятый прыжок через козла! Но там удавалось по временам получить у врача на пару недель освобождение. И потом там не одна физкультура. Я все же неплохо училась, ладила с классом, была на хорошем счету.
А в лагере – из последних последняя – ну, просто пария. Девчонки меня терпеть не могли, и в душе я признавала правоту их отношения: куда мне до них!
Я была, во-первых, очень домашняя, а во-вторых, невыносимо книжная. А они были закаленные жизнью маленькие бабенки, хваткие и умелые. Они знали, что разутюжить мятую ленту можно, накрутив ее в мокром виде на круглую металлическую трубку изголовья кровати. А чтобы разгладилась юбка, ее надо аккуратно разложить на ночь под матрацем. Они умели отстирать пятно с сарафана. Я ходила, не замечая того, в грязном. И у них ничего не терялось, а я каждый день искала то зубную щетку, то гребенку, не говоря уже о носовых платках. И починить они могли оторвавшийся карман или рукав в два счета. К ним приходили старшие мальчики, просили пришить пуговицу.
Как большие, они обсуждали про любовь, ухмыляясь и хихикая: кто с кем и что когда. Они просекали жизнь насквозь, и я умирала от отвращения и накрывала голову подушкой, чтобы не слышать их вечерних пересудов в палате.
Конечно, я была мамина дочка, еврейка и гогочка.
Хуже, чем ко мне, относились только к Яне Милх. Тоже еврейка, и даже на мой взгляд - невозможно противная, готовая брать на горло и всегда бороться за лучшее место у окна в спальне, лучшую горбушку при раздаче, первое место при входе в кинозал и тому подобное. Однажды после какой-то стычки ее с палатой, мы с ней вдруг оказались одни. Она посмотрела на меня понимающе, ожидая сочувствия. Я не спешила его выражать. Она обвела пустые кровати презрительным полным превосходства взглядом: «Как прожить сорок дней среди этих фонек?!»
Я – показалось мне – вот сейчас, прямо сейчас потеряю сознание от тошноты, подступившей к горлу. Я никогда не слышала этого слова раньше. Но немедленно и наверняка поняла его мерзкое значение. И то, что я так безошибочно поняла его с одного разу, как-то и меня роняло на одну доску с нею.
Яну мама с бабушкой забрали в первое же воскресенье. Я избежала прощанья с ней. Без нее все же стало немного лучше.

Мои отношения с советской властью

- I -
Существует множество рассказов самых разных людей о том, как они с пеленок ненавидели советскую власть и понимали ее сущность. Такие люди, конечно, были. Особенно среди старших, к началу революции уже сложившихся, много продумавших и переживших. Были такие и среди моих сверстников. Но немного. Помню двух таких девочек в нашем классе, ни с кем не друживших, руки на уроках не поднимавших, на сборах отряда и классных собраниях безмолвных и проходивших через школьную жизнь и пионерскую вытяжку, словно их каким-то картушем обвели, неслиянно с общей массой. Их пытались развить и вовлечь, но диагноз был: замкнутые и безынициативные. От них отстали, скоро и навсегда. Хлопот ведь они не доставляли – учились хорошо, учителям не дерзили. Кстати, это я их объединила в пару, они не водились друг с дружкой. И семьи их были совершенно разные. Меня они обе занимали необычайно. Мне мерещилась причастность к тайнам, из глубин которых не стоило и выходить на поверхность заурядного житья. На всю жизнь люди, скупые на слова и сдержанные в манерах, стали казаться мне обладателями необыкновенных внутренних богатств и достоинств, и иногда это так и было.
Здесь я говорю о детях, родившихся за два-три года перед войной и после войны поступивших в первый класс. Одну из этих девочек я как-то встретила в костеле на Ковенском. Она была с бабушкой, они молились. А вот что я там делала? Я ходила слушать орган, и немножко греться, если очень замерзала на улице. Наташа, тезка моя, меня увидела, мы обменялись взглядами, она хотела было показать на меня бабушке, но я сделала глазами, и она поняла: не надо, не надо ее тревожить и еще поняла, - и я поняла, что она поняла, - что я никому не скажу.
А про Риту, красивую, породистую девочку, я почти ничего не узнала никогда, хотя мы жили на одной улице, в соседних домах. Однажды по зоологии мы делали таблицу «Перо». Рисовали птичье перо и размечали стрелочками: стержень, очин, опахало, пух... Рита к своей роскошной таблице прикрепила настоящее страусиное перо, выпросила, стало быть, у матери, высокой вальяжной дамы с измученным прекрасным лицом. Работу взяли на выставку. Это был единственный случай, когда Рита как-то отличилась. Нет, вот еще: надо было выучить стихотворение по собственному выбору. И она замечательно прочла из Фета «На стоге сена ночью южной…» Я в перемену полезла немедленно выяснять общность интересов. Полный облом: «Я рада, что тебе понравилось» - и точно дверь захлопнула: продолженья не будет. Рита погибла самой первой из моих одноклассниц, через полгода после школы – покончила с собой, взяв яд в лаборатории, где работала. Несчастная любовь? Несносная жизнь?

В продолжение вчерашнего

Вот ссылка на замечательную статью Н.В.Брагинской о судьбе идей и книг О.М.Фрейденберг, которая уже издана отдельной брошюрой, - действительно тонкая тетрадка томов премногих тяжелей, что подчеркнуто выдвижением ее на премию Андрея Белого. Премия Андрея Белого - замечательная премия, состоящая из трех частей: одного рубля, одного яблока и одной бутылки водки. Она была учреждена в 1978(!) году самиздатским журналом "Часы". Истинно независимая премия. За нее нет ни драки, ни свары. Ее получали только весьма достойные люди за действительно выдающиеся достижения. В Википедии большой список лауреатов. Хорошая компания! Так вот ссылка:

http://new.hse.ru/sites/infospace/podrazd/uvp/id/preprints/DocLib/WP6_2009_05-f.pdf

До основанья - а затем...

Я спросила у Иры Перчонок, верно ли я помню, что Феликс вообще-то был в Лондоне дважды. - Правильно,- ответила Ира. Первый раз с женой и внучкой, а второй - с делегацией общества "Мемориал", которую пригласила в Лондон на большую интернациональную посиделку лучшая актриса своего поколения (С.Юрский считает, что одна из трех лучших актрис. Пусть так.) и главная троцкистка Великобритании Ванесса Редгрейв. Collapse )