Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

ЁЛКИ НАШЕГО ДЕТСТВА

Рутику,
ко дню рождения

Предрождественская горячка сходит на нашем рынке на нет часа в четыре 24-го декабря.
Продавцы, словно потеряв вдруг всякий интерес к наживе, спешно загоняют в фургоны брюки и блузки целыми стояками, фрукты-овощи корзинами и коробами, полотенца и простыни тюками и охапками, и навешивают пудовые замки на закрытые двери ларей.
Пора по домам - сочельник!
В этот самый миг, я, уже смирившись с тем, что на всё опоздала и шанс свой утратила, вдруг высмотрела у единственного припозднившегося торговца ёлками деревце себе по вкусу. В цветочном горшке – а не в лесу - она росла. Горшок был (я линейку потом приложила) 17 см в высоту, а сама ёлка полметра ростом. Стоила – я ушам своим не поверила! - два фунта. Автобусный билет с нового года дороже в Лондоне!
Эта ёлка подходила мне по всем параметрам. Collapse )

Я у мамы была поздний ребёнок. Она - спасибо ей! – оставалась в моей жизни долго, и умерла в 93 года 13 лет назад.
Ей не посчастливилось встретиться с правнуками: старший, Эмиль, родился через семь лет после ее смерти, в год ее столетия. А всего у мамы правнуков трое – это Рутины сыновья Эмиль, Адам и Руми.
Они гоняют волчки и зажигают свечки на Хануку, а игрушками и сластями украшают шалаш в праздник Кущей.
Эти дети растут без единого русского слова во рту. У них ни в жисть не будет никакой ёлки. Но я говорю себе и им:
- я не забыла елку 1943 года!


8 января 2011 года

Эльвира Горюхина "Путешествие учительницы на Кавказ"

...А чаще всего я вспоминала годовалого мальчика по имени Шалва, сына грузина и русской женщины, бежавших из Сухуми через Чуберский перевал.
Резо Ломидзе, шофер из Сухуми, вышел из родного дома со всем своим семейством (малые дети, старики) 27 сентября 1993 года. Ударили морозы. Шалва, которому было два месяца, замерз. Не было ножа, чтобы вырыть могилу. Положили ребенка в хозяйственную сумку и пошли дальше горе мыкать.
Инга, жена Резо, рассказывала мне: «Второй ребенок держится за подол, в руках сумка с Шалвой. Так и шли до Сакени. На дороге встретился сван. Разжег нам костер. Сидим греемся. Сумка у меня на коленях. Через час сумка зашевелилась. Деда (мама)! Что же это?! Открыли сумку — ребенок улыбается. Живой. И что ты думаешь? Я обрадовалась? Нет! Мне стало страшно. Уж не видение ли это мне? Ночь. Костер. И шевелящееся тело под моей рукой»... Collapse )

ВТОРИЧНО ПОВЕЗЛО

Когда Дане было года четыре, он был полон горячего интереса к биографиям своих родителей и часто просил: расскажите мне свою жизнь. Однажды он даже мне позавидовал: "Мама, ты такая счастливая! Когда тебе было четыре года, ты уже знала , что такое война и землетрясение..." И правда, я очень ярко помню алмаатинское землятресение 1943 года, гостиницу на улице Виноградова, заселенную эвакуированными, маму, у которой вдруг из-под рук стала отъезжать швейная машинка, тетку Лену, мывшую голову в поставленном на табуретку тазике и пытавшуюся удержать эти взбунтовавшиеся предметы, лампочку, раскачивавшуюся под потолком во весь размах длинного провода... Весь предыдущий день животные в городе беспокоились, вода в арыках кипела, землятресение было ожиданно. Мама выбежала на улицу, закутав меня в одеяло. Тетка, блокадница и фаталистка, вниз не пошла. Внизу на бортике бездействовавшего фонтана сидели теснясь люди. Обсуждался вопрос: на какую сторону рухнет наш трехэтажный дом - на эту, где мы, или на противоположную. Дом не рухнул, только расселся по заранее проведенным при строительстве трещинам, его потом стягивали, чинили, у него был глубокий фундамент и воздушная подушка между фундаментом и этажами. Такова была антисейсмическая идея военного инженера и архитектора Зенкова. Про Зенкова я, более чем двадцать лет спустя, прочла на первых страницах любимейшей моей книги "Хранитель древностей" Юрия Домбровского.
Сильное землятресение - не такая вещь, чтобы его забыть даже за 65 лет. Повезло! Да. А позавчера мне повезло вторично.
Во вторник, заполночь, я вернулась домой с театрального просмотра для журналистов. Нормальная тусовка со скромной выпивкой и закуской. Подсела к компьютеру проверить почту. И вдруг – дом тряхануло, голова закружилась, в кишках завелся ужас, штора на закрытом окне забилась в конвульсиях, побрякивая костяной цепочкой. «Землетрясение! В Лондоне! Не может быть!» Часы показывали без одной минуты час ночи. Уже среда. Через двадцать секунд все стихло. Неужели от двух бакалов вина у меня пошли такие глюки? Но утро принесло мне полную реабилитацию. Газеты сообщили, что большой район Великобритании ощутил подземный толчок силой в 5,2 балла по шкале Рихтера. Жертв - ура! - не было. Предыдущий раз землетрясение в Лондоне было зафиксировано 270 лет назад.

СЕМЕЙНОЕ (7)

Меняется человек, пропустив сквозь себя целую жизнь, или не меняется? Как смотреть... Откуда смотреть и кто смотрит. Есть толстовский ответ: текучее единство личности. Но бывает настолько текучее, что вся личность вытекает. А бывает - так было с мамой в глубокой старости - уж, кажется, все вытекло: не видит, не помнит, не узнает, почти не ест... Но личность - непреклонность, самодостаточность, - всё это тут, непонятно где. Самая ненадежная оптика - та, сквозь которую ребенок разглядывает родителей. Слишком пристально, слишком пристрастно и всегда - заставая в одной из самых трудных социальных ролей.
Я это к тому, что мне не словить, какой была мама до моего рождения. Нельзя не верить фотографиям - абсолютная красавица. Нос с горбинкой. А мне говорила:"какой у тебя носик хороший, прямой." Сластена. Уезжали с папой в отпуск на юг - брали в поезд килограмм шоколадных конфет "Мишка на Севере". Упорно не хотела детей.
Условия жизни считала неподходящими. Сравнивала, что ли, с саратовскими? Примерно за год до моего рождения родители сменяли свои три комнаты на Загородном на отдельную четырехкомнатную на Чехова. Бабушка жила с ними. Мама и в Ленинграде, как до того в Саратове, занималась в балетной студии. Танцевала босиком. По системе Айседоры Дункан - в тунике и с алым шарфом. Танец был важнейшей частью ее юности, поважнее университета. А я, никакому движению не сопричастная, никогда не видела мать танцующей. Так что я о ней знаю? Еще она ездила верхом в манеже, пока однажды лошадь с натертой холкой не сбросила ее с седла. Травма позвоночника сказалась и в родах и отзывалась болью всю ее оставшуюся жизнь. Но только однажды мы с ней вместе прокатились на лошадке.
Не воспоминания. Мамин рассказ.
В сорок втором году мы оказались с ней под Вяткой (в тогдашней Кировской области) в деревне Раи.
Мама была воспитательницей в интернате, я - воспитанницей. Я заболела. Чем - непонятно, но понятно было, что дело худо. Снег. Сугробы до оконных рам. Вьюжит. И никто из местных везти нас в город к врачу не хочет. Наконец один, самый добрый, дает лошадь. Лошадь дорогу знает, повезет сама. Ну, запрягли. Меня, завернув в тулуп, положили в телегу. Мама за возницу. Поехали лесом. Волков было и видно и слышно, маме было страшно, но лошадь не подвела - доехали до доктора. Доктор сказал: "Так и так помирает. Давайте перельем ей от вас кровь - иногда помогает." И я осталась жить, хотя у нас с мамой, как потом выяснилось, разные группы крови. Просто я - везучая, у меня - четвертая.
После травмы маме пришлось оставить манеж и танцы. Она занялась французским языком и фотографией. Даня, Даниэль Борисович Рубинштейн, преподающий ныне курс фотографии в Университете Южного Лондона, очень сокрушался, что мы оставили в Ленинграде мамин аппарат с пластинками "Фотокор девять-на-двенадцать". Пишу словами, потому что так назывались загадочные реликты жизни незнакомой мне женщины, мамы до меня: Фотокор девять-на-двенадцать, преемник Це-эР-эЛ-десять-Ка"... В коридоре, в стенном шкафу, зарастали мохнатой пылью сам фотокор, деревянная тренога, кюветы, увеличитель и красный фонарь. И книжек французских мама при мне не читала. И красавицей уже не была. И конфет не ела.

Я еще не все сказала о маме. Постараюсь завтра.

Ландыши, ландыши - светлого мая привет...

Была такая песенка в начале 60-х. Её очень ругали за бездуховность, мелкодумье и пошлость, противопоказанные советскому человеку. А в ходу у старшего поколения дам были духи "Красная Москва" или "Манон". "Красная Москва" - оптимизм, вера в собственные силы, советская карьера, стиль "товарищ женщина". "Манон" - застенчивость, приватность существования, взгляд в прошлое, стиль "незнакомка". Мама любила "Манон", тётка Лена - "Красную Москву".
На двадцатый день рождения Рита Пуришинская, самая элегантная девушка с нашего курса, вся в недостижимых западных шмотках, подарила мне флакон духов "Восьмое марта". Запах был любимый, ландышевый. (Мой день рождения 6 июня, и сиренью и ландышами мама успевала наполнить комнату раньше, чем я открывала в этот день глаза.) Потом духи переименовали, и на флаконе (слушайте! слушайте!) стали писать "Международный женский день". Но на аромате это не отразилось.
Я сохраняла верность этим духам до самого отъезда - до лета 1974 года.
Первый флакон "Diorissimo" был мне подарен мужем на первый внероссийский день рождения.
И сколько мне с тех пор ни дарили других духов - я их раздаю, и остаюсь с ландышами.
Но мама их так и не полюбила. По её пониманию барышни 20-х годов, духи не должны были ассоциироваться однозначно с определённым цветочным запахом, должны быть сложней, загадочней. Я однажды, ещё в Ленинграде, подарила ей флакончик "Paris soir" - вот это было то, что ей понравилось.