Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Итоги года

1.Закончившийся 77-ой (ну и цифры!) год моей жизни был отменно скверный - весь прошел в малопонятных болезнях, в сопротивлении Национальной службе здравоохранения, не хотевшей толком в них разбираться, в дурных последствиях дурного леченья и т. п. Хотелось бы личный новый год начать, перевернув эту страницу. Получится ли?..
2.Как могли, помогали друзья в Питере и родные в Иерусалиме - они и диагноз разгадали.
3.Отличная была поездка в Штаты - в Н-Й и в Колорадо перед самой болезнью, в июне 2014.
4. Нарастающий список потерь - возрастное.
5. Разрыв с ЛБ. Вот неожиданность. Дружба началась в первом классе, за одной партой.
Разве так бывает?
6. Оскудевший до почти полной потери лица и смысла ЖЖ. Повальная эмиграция любимейших френдов и френдесс в дурацкую Мордокнижку. Правильно написал недавно Бегемот, что это один из признаков умственного упадка данного отрезка времени.
7. Прочее - соответственно.

Маме было бы 110 лет

Моя мама Розалия Борисовна Пузис родилась в Умани 24 июля 1903 года.
Она прожила на свете 94 года (без одного месяца).
Только в последние два года, после тяжелой операции под обшим наркозом, она ослабела умом и памятью, но упрямого характера, чувства собственного достоинства и жертвенной любви к дочери и внукам не утратила и тогда.

"В зеркало противно смотреть на эту старуху!" - "Ну, знаешь, была миловидная девочка, потом хорошенькая девушка, затем красивая женщина, а теперь ты старушка со следами былой красоты." - "Ну, так я тебе вот что скажу, доченька: следов-то больше, чем было той красоты..."

"Мне скоро сто лет", - сказала она однажды. Я возмутилась: "Это называется старческое кокетство. Тебе не сто лет, а всего только 93 года." Но она стояла на своём: "Мне сто лет. И всё, что было в этом веке, - было у меня дома."

И правда!
Войны: 1904-1905 - русско-японская, ну это младенчество. 1914-1918 - русско-германская, она же первая мировая. Бабушка Цецилия Генриховна сняла с эшелона беженцев две семьи и поселила их у себя в доме, в собственном трехэтажном доме моего деда Бориса Владимировича Пузиса, известного саратовского врача. 1917-1922 - гражданская. Мамин старший брат Генрих был мобилизован в Красную армию. Прибыв в Саратов на короткий отпуск, он застал семью в отчаянии: отца забрали заложником на баржу, которую, по слухам, собирались ночью пустить на дно. Генрих рванул в ревком. военком и куда-то там еще, и вызволил отца. 1939-1940 - финская. Бабушка, мамина мама, лежала в Куйбышевской больнице в Ленинграде с приступом стенокардии. Больница понадобилась под госпиталь. Больных, завернув в одеяла, погрузили на крытые брезентом грузовики и перевезли в больницу на Правый берег Невы. Холода стояли свирепые. Бабушка простудилась и умерла от воспаления лёгких 17 января 1940 года. Ещё одна жертва безумной финской кампании. 1941-1945 - великая отечественная... с блокадой, разлукой, эвакуацией...
Три революции - 1905-1907 и две в 1917 - февральская и октябрьская... Голод в Поволжье - в 1921-1922 и в 1932-1933. Большой террор в Ленинграде 1937-1938, папу арестовали за два месяца до моего рождения в марте 1938-го. Папа вернулся из Краслага в 1948, но жил сперва в Луге и Гатчине, потом на торфопредприятии Красава под Тихвином. Бывшим заключенным нельзя было селиться ближе, чем за 101 километр от больших городов. Папа был у нас наезжающий изредка. И так до 1958 года, моего 20-летия. В кампанию по борьбе с космополитизмом в 1950 году мама потеряла работу. И 10 месяцев мы жили без ее зарплаты. Спасибо папе и тётке Лене, что выжили. Следующая ее работа была на Понтонной, и она несколько лет уезжала с Московского вокзала затемно и возвращалась тоже в темноте.
Со второй половины 50-х - вышло ей, как и всем, послабление. Папа получил право жить дома. Работа нашлась в городе. И одно из лучших свершений Хрущева - в 55 лет женщинам стала полагаться пенсия, не равная, конечно зарплате, но сравнимая с зарплатой. По-моему. это революционное деяние не оценено и по сю пору по достоинству. Вы только подумайте: впервые во многих семьях появились свободные руки, было кому детям, вернувшимся из школы, дверь открыть, было кому на кружок отвести, сготовить обед, в очереди за продуктами постоять... Всё это мама делала для моей семьи. И ухаживала за папой, который с 1963 года стал тяжело больным человеком. Ей тяжело дался наш трехлетний период "отказа" со всеми дикими историями и уже не так показался страшен сам наш с детьми отъезд в Израиль с разлукой в 1974 году. Но через три года она (с сестрой) приехала к нам, схоронив папу. И снова мама и тётка Лена впряглись и тянули на себе разболтанную колымагу нашей семейной жизни. Иврит учили. Цветы растили. Не жаловались никогда.

Мама родила меня поздно, в 35 лет. А была со мною долго - до моих 59-ти.
Спасибо тебе, мама, за это.

Вокруг дня рождения

День рождения... Когда-то это был важный день, совершенно особенный. Вокруг него столько было наворочено, столько рассказано...
Значит, папу арестовали в конце марта. Женаты они с мамой были уже шесть лет. Но мама, по рассказам тетки Елены, детей долго не хотела. То говорила, что вообще не любит детей, то, что жилищные условия для появления на свет нового члена семьи недостаточно хорошие... Тетка ей отвечала, что это она чужих детей не любит, а своих полюбит как миленькая. А условия, действительно, с концом 37-го года изменились: они переехали из двух больших комнат в коммуналке на Загородном в отдельную квартиру меньшей площади на Чехова, на последнем этаже без лифта. Вот туда за папой и пришли. После папиного ареста мама на сносях и бабушка Цецилия Генриховна остались в одной комнате, а на дверях в три другие повисли сургучные печати. Потом в эти комнаты вселили еще три семьи и стала у нас нормальная коммунальная квартира.
Появления дитяти на свет ожидалось в июле. Но у мамы от всех передряг разрешение от бремени случилось преждевременно, и 6 июня 1938 года (в роддоме имени Петра Лаврова! - уже смешно) она родила неведому зверюшку весом в 1850 граммов. Медики считают, что восьмимесячные выживают хуже, реже, чем семимесячные. Они так и сказали роженице, ее сестре и ее матери: "Мало шансов, что выживет. Ни кричать, ни дышать не хочет." Мама сказала: "Пусть так. Не всё ли равно". Но бабушка Цецилия Генриховна сказала персоналу, что если этот ребёнок не выживет, она засудит всю их больницу, пусть не сомневаются. Тётка передавала ее слова: "Розе нужен смысл жизни!" Инкубаторов тогда, видно, не было. Грелки, которыми обложили новорожденное недоразумение, были горячи. Пятку мне там в роддоме сожгли так, что след виден и поныне. Вот тут дитё впервые подало голос, и от обиды и боли решило остаться жить.
Выписали нас не скоро. Почти через месяц. С молоком у мамы было плохо. Дома, собирая папе в тюрьму передачу, она завернула какую-то снедь в розовую пелёнку. Хотела папе сообщить, что родилась девочка. А почему нельзя было написать? Не знаю. Там много чего нельзя было. Нельзя было - и всё. Папа в символике оказался не силён. Соседом по камере был польский коммунист из Коминтерна. Папины недоумения по поводу того, зачем тут пелёнка, он разрешил по-своему: "Жена хочет вам сообщить, что новорожденный ребёнок умер и пелёнки больше не нужны". "Никогда в жизни - ни до, ни после - я так не плакал", - говорил папа. Но недоразумение разрешилось скоро. А имена у папы были подобраны заранее: если мальчик - Никита, если девочка - Наталья.
У папы прошло Особое совещание (не Суд!), и он получил 8 лет лагерей. Мама болела, долго не выходила из дому: радикулит, мастит, много чего еще... Но на прощальное свидание перед этапом хотела придти с дочкой - показать отцу. Она собрала дома огромный рюкзак необходимых вещей. В советчиках недостатка не было. И с младенцем поехала в тюрьму. Свидание было разрешено только одно. И к папе ее не допустили - оно уже было использовано. Папина старшая сестра Эсфирь опередила маму, не сказав ей ни слова. Старшая сестра (10 лет разницы) в папиной жизни занимала совершенно особое место. Это она увела его, 12-летнего, из хедера, из местечка, и поместила на квартиру к учителю в городе, где он учился русскому языку и прочим гимназическим наукам, а потом сдавал за пропущенные классы экстерном, она поддерживала его в Саратове, где он был студентом юридического факультета. Папе всю остальную (послелагерную жизнь) причиняло боль мамино недоброе отношение к Эсфири. Но мама никогда не могла забыть своего обратного пути от тюрьмы до дома с ненужным тяжким рюкзаком и почти ненужным ребёнком. "Я тогда разучилась плакать",- ее слова.
Бабушка умерла 17 января 1940 года. Она лежала в Куйбышевской больнице на Литейном проспекте с диагнозом angina pectoris (стенокардия, или, как говорили в старину, грудная жаба). Состояние ее здоровья жизни не угрожало. Но больница понадобилась под госпиталь, привезли много раненых с Финского фронта. Куйбышевских больных, не одев как следует, лишь завернув в одеяла, перевезли на правый берег Невы, кажется, крытым грузовиком. Зима была суровая. Бабушка простудилась. Умерла она не от стенокардии, а от крупозного воспаления лёгких. Ещё одна жертва несчастливой Финской кампании. Умирала она в сознании, просила маму не разрешать Лене, туберкулезной больной, идти на похороны. Холодно. Простудится. Пусть лучше останется с Наточкой.
В 24-метровой комнате на Чехова мы с мамой жили теперь вдвоём. Мама каждый год 17 января (бабушка, кстати сказать, умерла в свой день рождения) зажигала маленькую керосиновую лампочку. Я и теперь зажигаю свечку.

Мои отношения с советской властью

- V -

Значит так:
Дано: я живу в самой прекрасной стране на земле. Где достигнуты свобода, равенство и братство. Где «человек проходит как хозяин». Где нет богатых и бедных. Где все равны.

С другой стороны:
1. Я почему-то еврейка, и мне с этим качеством почему-то неловко жить.
2. Мой отец, замечательный человек и, в моих тогдашних понятиях, настоящий коммунист. Но он почему-то был осужден как враг народа. А я точно знаю, что он никакой не враг.
3. Свету Л. Привозят в школу на генеральском автомобиле, а Свете М. ее мама-уборщица никогда не может дать денег на культпоход, мы у нее и не спрашиваем, и на нее собираем сами.

Требуется примирить эти кажущиеся противоречия и выбраться из них живой и невредимой.
И я умело решаю эти головоломки при помощи нескольких умственных манипуляций. Они растянуты во времени на годы, но тут я изложу их коротко.

- VI -

Итак, первое: что мне делать с этим самым еврейством, зачем оно мне и чем я отличаюсь от других окружающих меня людей, не отмеченных этим качеством?

Впервые проблема национального самоопределения засветилась передо мной еще в детском саду, в Алма Ате. Кругломордая, курносая и кареглазая, я не слишком была похожа на маму, горбоносую еврейскую красавицу. На улице или в очереди казашки спрашивали ее с надеждой: «Отец казах, да?» Но в нашем детском саду дети были из эвакуированных семей, и лучше разбирались в национальном вопросе. Я вроде сжульничала при игре в прятки, или им показалось, что я сжульничала, но вывод был скор и приговор решителен: «Не играем с нерусской, жилит еврейка». Я так яростно и искренне отрицала свою нерусскость, что они уступили: «Ну, хорошо. Пусть ты – русская. Но мама у тебя нерусская, мама твоя - еврейка». По-моему, я и слова такого до этого не слышала. Я только и знала, что есть русские (то есть «мы») и немцы (то есть «враги»). Как это моя мама «нерусская»? Самая настоящая русская!.. Но тут как раз мама пришла забрать меня домой. Я кинулась за помощью: «Скажи им!» Но она сказала не им, а мне: «Мы с тобой и вправду еврейки. Пойдем – я объясню по дороге». Объясняли мне весь вечер и мама и тетка, что есть разные народы и национальности (опять новые слова!), есть русские, украинцы, казахи, евреи, а наверху над нами, на третьем этаже, живет даже пара американцев – Эмма и Гарри. Приводили примеры и фамилии близлежащих соседей. Утешали: вот и временно отсутствующий папа еврей, и дядя Генрих, и брат Боря, - хорошие же всё люди. Говорили, что все равны, что важно не какая национальность, а какой ты человек. Что раньше – да, одни командовали, другие подчинялись, а теперь в нашей стране все равны, вот фашисты, с которыми у нас война, те ставят одних выше, других ниже, и тех, кто для них ниже, хотят истребить совсем. Потому мы с ними и воюем и скоро победим. А потом у нас и вообще все национальности отомрут, и слова эти – еврей, казах, русский – станут не нужны и забудутся. Нечего так переживать.

Я проснулась среди ночи с ощущением какой-то непривычной новизны во всем, как когда на голое тело надеваешь впервые шерстяное платье и оно теснит и кусается. Села на постели, фразу, которую я произнесла громко вслух, мама с теткой не раз поминали потом по многим поводам: «Ха-ха, мы – евреи!»

Я смирилась с утратой русскости, и к школе, уже наслушавшись много чего во дворе, твердо знала, что отвечать на вопрос о национальности. Но понять до конца никак не могла. Ни мама, ни тетка не говорили на идише, у нас не праздновали еврейских праздников, не пели песен, не готовили фаршированную рыбу. Сознанию невозможно было зацепиться хоть за какую-нибудь особость, хоть за что-нибудь, что объясняло бы, чем мы не такие как все. И в школе тоже: чем я отличалась от прочих девочек? Одета была как они, читала те же книжки, может, и больше, чем другие многие. Любила русский язык больше всех предметов, стихов знала массу, сочинения писала себе и еще пяти-шести подругам, и если что и примиряло со мной одноклассниц, так это то, что я любой пустой урок могла заполнить гладким, как по писанному, пересказом прочитанного.
Но сознание не мирилось с бессмысленным и трудным бременем. Для чего-то это же было надо, чтобы я была еврейкой, огрызалась на оскорбления во дворе и нелепо – исключительно из долга и чести, но без чувства и страсти - лезла в драку, не имея никаких шансов утвердить себя кулаками.
В школе нам делали прививки, болезненные и, как теперь многие думают, неполезные. Но тогда нам объясняли, что ценой малой боли и мелкого недомогания нас защищают от опасной хвори. Прививку делают, чтоб возник иммунитет против заразного заболевания. Мои любимые книги были «Рассказы о хирургах» Ф.А. Копылова и «Охотники за микробами» Поля де Крюи, которого только с третьего или четвертого издания стали называть Пол де Крайфом.
Годам к десяти я поняла, что и мое обременительное еврейство нечто вроде прививки от сволочизма. Кто сам побыл в еврейской шкуре, не станет шпынять другого за акцент, цвет кожи или нездешние привычки. Ценой небольших неприятностей ты навсегда лишен возможности стать самодовольной националистической скотиной. В сущности, это провидение, сама судьба заботится о твоей душе. Спасибо надо сказать.
Вам смешно? Мне тоже. Особенно теперь, когда я навидалась еврейских национализмов и патриотизмов самых разных изводов. Прививка помогала не всем. И первый раз моя иммунная теория была опровергнута практикой жизни очень скоро - после пятого класса, во время летних каникул, в первую лагерную смену.

Как мы читали "Один день Ивана Денисовича"

В Ленинграде ноябрь – это уже зима, а иногда и похуже зимы. На ноябрьские (седьмое-восьмое) падает снег с дождем, щеки обдирает наждачным ветром. Световой день – часа четыре. Ждать больше нечего. И тут из Москвы из самых верных источников приходит слух о какой-то лагерной повести, которую будто бы Твардовский лично ходил визировать в Кремль. И Никита дал добро. И уже некоторым счастливцам на ночь и перепечатку давали. Но пересказывать никто не брался – невозможное дело, главное – это как написано, там такой язык… Со времен Лескова не было… Только одну смешную подробность рассказали уже тогда. Язык там лагерный, со всеми вытекающими последствиями. В печать нельзя. И придумали одну букву заменить на другую, «х» на «ф». Так что «маслице –фуяслице» и «уберите эту фуёвину» некоторые стали говорить даже раньше, чем прочитали повесть.
Папа ждет эту повесть и самому своему ожиданию не верит. Лет, говорит, через сто, не раньше.
(Так, спустя четверть века, Юля Вишневская отказывалась доверять сообщениям о происходящих переменах: «Не поверю, пока своими глазами не увижу отпечатанное в советской типографии «Собачье сердце».)
Однако голубая книжка «Нового мира» с опозданием, но приходит. Папа куда-то скрывается, чтобы ее читать. Видно плачет и не хочет, чтоб мы с мамой видели.
Я работаю в две смены в школе рабочей молодежи в Сестрорецке, в шерамыге, как тогда говорили. Четыре дня в неделю уезжаю ранней электричкой и возвращаюсь последней. Два дня в неделю провожу в больнице за Охтинским мостом, в которой погибает от туберкулеза моя подруга Ляля З.
Ляля старше меня на пять лет. Она аспирантка. Занимается, как принято у нас на кафедре, народовольческими журналами. У нее аскетически строгий облик, чистый лоб, глубоко посаженные серые глаза за темной тяжелой оправой, рот в ниточку, волосы убраны в тощую косичку, скрученную на затылке. Если бы выбилась какая волосина, Ляля считала бы себя растрепанной. Она и сама похожа на девушку из народовольческой среды, которой посвящены ее труды и дни. Мы дружны уже несколько лет, и Ляля с трудом совмещает внутри себя привязанность ко мне и неодобрение моего образа жизни. Я не соответствую ее высоким стандартам: ленюсь, разбрасываюсь, мало бываю в библиотеке, ничего не делаю к сроку, провожу свое время черт знает с кем. Чтобы усовестить меня, Ляля взволакивала на своем тощем хребте рюкзаки книг на мой пятый этаж без лифта. И это во многом ее заслуга, что я все-таки, несмотря на случившуюся несчастную любовь, добила свой диплом. Туберкулезом Ляля болеет уже давно, с войны. Пока была мала, жила в санаториях, училась в лесной школе. Став взрослой, лечиться как следует не хотела – бесполезно, для семьи дорого, жаль времени, и вообще оскорбительно все это диспансерное лечение. Теперь у нее открытая форма и более или менее понятно, что дело идет к концу. Она ожесточается все больше. Раздражается, когда родители или сестра приносят ей дорогие деликатесы. Нас она подозревает, что мы не носим ей книг, потому что боимся потом от них заразиться. Врачи вообще-то не велят ей читать, напрягаться, работать. И со зрением у нее неважно. Вот слушай музыку, отдыхай…
С тех пор как слух о лагерной повести дошел до нас, я страстно хочу принести эту повесть Ляле. Я рассказываю ей, я обещаю достать, я клянусь не читать без нее ни строчки. Мы уже знаем это новое имя – Солженицын. Ему сорок с чем-то. Кажется, он учитель где-то в провинции.
И – наконец! – папа отдает мне журнал, и я еду к Ляльке в больницу.
- Принесла?
- Принесла! Но только за взятку – за бульон и котлету. Ешь.

Худая, как из Освенцима. Сидит в высоко поставленных подушках, сняла очки, слушает… Приступая, я думаю, как бы не оказалось, что да, прекрасно, конечно, но… Почти всегда сверх-ожидание приводит к разочарованию. Но у этой повести мгновенная и цепкая хватка. И все опасения с двух строк отлетают враз.
Мы читали, - то есть я читала Ляле - по-моему, два дня. С перерывами на молчание. Обсуждали ли – не помню. Вот как молчали подолгу – помню.
Холодрыга за окном и в тексте, больничная скудость и барачный быт, Лялькина обреченность и безысходная судьба героев книги – все это как-то пересекалось и накладывалось одно на другое. А когда закончили читать, мы обе были, странно сказать, счастливы, словно получили некую благую, персонально нам посланную весть. Ляля сказала:
- Вот и продолжилась русская литература. Теперь пойдет. Сколько вы еще разного прочтете. Даже мне краешек выпал.


Задумано было на следующей неделе читать «Один день» снова. Но у Ляли началась общая интоксикация, с бредом, беспамятством и редкими короткими просветами. Так что больше нам с ней уже читать не пришлось.

Слушайте! Слушайте! ОБЖОРА СТАНЕТ ТОЩИМ

http://www.trud.ru/issue/article.php?id=200709221720402

ТОЛСТЯКИ, ЛИКУЙТЕ!
ОЧЕНЬ СКОРО ЛИШНИЙ ВЕС
ПЕРЕСТАНЕТ БЫТЬ ПРОБЛЕМОЙ

Радостная новость для людей с лишним весом. Ученые открыли механизмы накопления жира. Экспериментальные мыши техасского университета стройны, несмотря на обжорство. Теперь дело за людьми.

Прорыв произошел с двух сторон, в двух университетах сразу. Со стороны генетики и биохимии. В Техасском университете найден и изучен ген, отвечающий за накопление жира в организме. В государственном же университете штата Пенсильвания ученые выделили из желудочного сока фермент, при отсутствии которого животные худеют. Исследования завершены на мышах. Результаты опубликованы. В обоих случаях подопытные грызуны теряли вес, хотя ели много больше нормы. Причем жирное и калорийное. Никаких побочных эффектов на здоровье зверьков не выявлено. Клинические испытания на людях займут 4 - 5 лет. Очень скоро лишний вес перестанет быть проблемой.

А сегодня он бич. На Земле (данные ВОЗ) 1,7 миллиарда человек страдают от лишнего веса. Один миллиард - от ожирения. Семь лет назад ООН отнесла глобальную эпидемию ожирения к главным факторам риска здоровью человечества. И дело не только в красоте и потенции. Два-три десятка лишних килограммов вдвое увеличивают риск смерти от болезней сердца; вдвое - от гипертонии и болезней сосудов; заметно сокращают продолжительность жизни; в сотни раз повышают риск заболеть диабетом 2-го типа; и в 1,74 раза увеличивают риск старческого слабоумия и болезни Альцгеймера в преклонном возрасте.

КТО ЗАКЛАДЫВАЕТ ЗА ОБЕ ЩЕКИ

По данным результатов опроса населения ВЦИОМ, проведенного в 153 городах и поселках России, 47% нашего населения не интересуются проблемой своего веса; 29% довольны своим весом, и только 23% следят за ним. Всего для 9% россиян проблема веса стоит остро.

Россия, и правда, здесь не лидирует и даже не входит в первую десятку. По данным Института питания РАМН, 18% нашего населения страдают ожирением и 40 - 50% имеют лишний вес. По сравнению со странами западного мира - ничто.

При среднем росте россиянина 176 см он должен весить 66 - 76 кг. Вес до 95 кг при том же росте считается избыточным, а свыше - ожирением.

Москва стоит особняком. Москвичи переедают наравне с французами (3654 килокалории в день при норме 2500), а Франция занимает четвертое место тематического рейтинга мира. На третьем - Греция с 3721 килокалорией на человека в день. На втором - Португалия (3741 ккал). Первое место у США - 3774 ккал.

Серьезные проблемы испытывают Англия, Испания, Канада, Австралия и страны Персидского залива. Во всем развитом мире проблем ожирения нет только в одной стране - Японии, где 15 и более процентов лишнего веса позволяют себе 2% населения. Это в 9 раз меньше, чем в России, и в 20 раз меньше, чем в Америке. Именно в США проблема по-настоящему серьезна. Двое из пяти американцев (40%) страдают ожирением, а каждый третий (30%) имеет лишний вес.

Американский департамент здравоохранения впервые подсчитал своих толстяков 27 лет назад. На тот момент 5% детей и 15% взрослых страдали от избыточного веса, угрожающего здоровью и жизни ожирения.

Тогда, в 1980 году, США признали ожирение национальной проблемой и первыми вложили деньги в ее изучение и решение. Недаром они первыми нашли ответ.

ТОЛСТЫЕ И ТОНКИЕ

Сначала ученые пытались понять, чем худые отличаются от толстых. Почему одни люди, даже набрав вес, легко его сбрасывают? А другие не могут сбросить при всем желании? То есть сбросить могут с большим трудом, а удержать на контрольной точке не в состоянии. Всего 1% людей, пытавшихся снизить и удержать вес с помощью диеты, достигли результата.

Причина нашлась на наноуровне. У "тонких" людей клетки свободно впускают калории и так же свободно выпускают. У толстых клетки впускают калории и запирают внутри себя. Клеточные мембраны толстых назвали ригидными. Предполагается, что ригидность клеточных мембран вырабатывалась в процессе эволюции у племен, периодически голодавших. Сегодня ригидность клеточных мембран считается причиной не только ожирения, но и высокого уровня холестерина, артериальной гипертонии... Разгадать ее механизм ученые не смогли. Худые люди оставались худыми, а толстые - толстыми.

Тогда американцы взялись за нож. Особенно после 1994 года, когда были проведены первые операции по уменьшению желудка через проколы в брюшной полости, без разреза жировой ткани (лапароскопия). В 1998 году желудочное шунтирование сделали 12 тысяч американцев; в 2002 году - 70 тысяч; а в 2006 году - 171 тысяча жителей США.

К счастью, борьба с феноменом ожирения на хирургическом усечении желудка не прекратилась. Два года назад, на 14-м Европейском конгрессе по проблемам ожирения, были признаны эффективными для борьбы с лишним весом таблетки ксеникал. Однако ксеникал помогает временно. Он не изменяет настроек организма. Просто не дает кишечнику всасывать жир. После прекращения приема ксеникала вес человека снова увеличивается.

И вот наконец прорыв...

ПРОСПАВШИЙ ГЕН

Ген жировой ткани открыла группа ученых под руководством Джонатана Граффа из юго-западного медицинского центра Техасского университета. Точнее распознала. Ген был открыт 50 лет назад, просто люди не знали его назначения. Задача гена оказалась искомой - регулирование отложений жировой ткани. Ген снижает активность - человек толстеет. Ген набирает активность - жировая ткань сгорает без дополнительных физических нагрузок.

Группа Граффа опубликовала результаты исследований на мышах. Мыши с активным геном ели больше других, вели себя активно и оставались худыми. Мыши с пассивным геном толстели, мало двигались и часто болели сахарным диабетом.

Ген жировой ткани имеется у человека, млекопитающих и даже червей. Техасские эскулапы не только распознали его и научились включать и выключать, но смогли плавно регулировать в разных частях тела подопытных животных. Непостижимо, но факт: скоро мы будем изменять настройки своего организма и задавать нужные параметры.

Ученые из медицинского колледжа государственного университета штата Пенсильвания одновременно, однако несколько иначе решили проблему ожирения. Руководитель группы Кристофер Линч показал, что можно заставить подопытных животных худеть, разрушив в их крови один-единственный фермент. При разрушении этого фермента в крови повышается уровень важнейшей аминокислоты - лейцина.

Мыши в эксперименте Линча были заметно стройнее контрольной группы, хотя усиленно питались. Даже на жировой диете они показывали отличные показатели глюкозы и инсулина. Больше того, оказалось, что чем больше ели испытуемые животные, тем больше энергии они тратили на метаболизм.

ЧТО МЫ ЕДИМ

http://wissen.spiegel.de/wissen/dokument/10/07/dokument.html?titel=Frankenfood+++aus+dem+Labor&id=17977001&top=SPIEGEL&suchbegriff=frankenfood+aus+dem+labor&quellen=&vl=0


DER SPIEGEL 49/2000 vom 04.12.2000, Seite 312


Autoren: Jochen Bölsche, Hermann Bott, Hans Halter, Beate Lakotta, Norbert F. Pötzl und Hans-Jörg Vehlewald


Frankenfood aus dem Labor





Эта статья была опубликована в N 49 - 04.12.2000 в «Шпигеле», Германия (здесь её перевод с немецкого). Но вначале, на случай, если Вам не всё известно, позволю себе пару слов о нашумевшей болезни BSE. Так называемое «коровье бешенство», или болезнь Кройцфельдта-Якоба («губчатая энцефалопатия»), вызвана, по мнению многих независимых от пищевой индустрии ученых, генной мутацией в результате подкормки животных транквилизаторами.

Инкубационный период колеблется от 6 месяцев до 30 лет, что, конечно, затрудняет локализацию источника заболевания. Видимые признаки заболевания проявляются в последней фазе ее развития. Это нарушение координации, вызванное разрушением головного мозга, превращающегося в губчатую массу, и как следствие - коллапс дыхательного центра. Collapse )

От Самуила Лурье БЛАГОЖЕЛАТЕЛЬНО

Совсем охолуели. В говорильне креативные пыхтят уже про музей ныне действующего.

Дескать, если когда-нибудь ему все-таки надоест пахать и (особенно) сеять, и он отстегнется от весла и свалит, неутомимый раб, с триремы, - то чтобы в тот же миг музеефицировать его. Спецзаконом. По многочисленным обращениям избирателей.

Вот он им даст. Спорим - проявит скромность. Креативных вызовут в "Кормушку" и высекут в подземном гараже. Collapse )

НЕ РАССКАЗ - дальше

Теперь надо рассказать, как W попал в лагерь. Мне , правда, уже очень мешает, что я не придумала, как здесь называть мою подругу. Без имени, или обозначения, неудобно, но называть настоящим именем - не с руки, по понятным причинам, а никакое имя, кроме подлинного, к ней не идет. Дело в том, что ее настоящее имя в отказных кругах быстро - по созвучию - переделали в мужское, и в дальнейшем, все русские знакомые только так ее и звали. Типа - Алешка, или Ленька. Ладно, пусть будет Петька.
Петька не верила в препятствия, которые нельзя преодолеть. Были авторитеты среди отказников, которые считали, что ее активность, вредила W. Ну, а если б она затаилась и сидела тихо, - возражали другие, - может это вредило бы еще больше. Кураторы, трепавшие W нервы, намекали, что свою це-эр-ушную зазнобу он больше никогда не увидит. То есть в их головах лирическая линия с детективной уживались отлично. Цепляться к W при его образе жизни было легко. Значит, образ жизни... Книги, музыка и картины, на которые в до-отказной жизни никогда столько времени не было, затем - дела: "Березка", фарцовка по-тихому; новости - А получил отказ, а Б разрешение;
к тому паковаться, этого проводить, встретиться с кором, получить от варяжского гостя письмо и посылку, передать свое, и при всяком случае непременно надраться. А как иначе?
После нового года Петька вдруг перестала получать от него приветы. Сперва говорили: пропал, никто его давно не видел. Потом пришло известие - сидит. По уголовному делу. Подробности прорисовались для нее не сразу и никогда во всей полноте.
Была новогодняя компания. "На будущий год - в Иерусалиме!" - как тост годилось и на этот праздник. На рассвете W с приятелем заспорили с пьяным мудаком, кто из них первый в очереди на такси. Мудак брал на горло, бранился и задевал национальное достоинство. Кто-то из них двоих его слегка (а может, не слегка) толкнул. Мудак сел на снег, захрипел и умер. От инфаркта,- установило следствие. Он оказался военным чином. И это особенно вдохновляло следственно-судебных сценаристов.
То, что о следствии рассказывал мне много лет спустя W, я не стану пересказывать. W, даже когда и не был пьян, рассказчик был тягучий, а он был пьян в дупель, так что Петька в раздражении ушла спать, а я, мечтая о встрече с подушкой, слушала из вежливости в пол-уха, сохранила в памяти не многое и боюсь переврать. Но коленная чашечка была у него сломана. И запомнилось, почти против воли, как два долдона при исполнении в пустом спортивном зале пинали его, направляя по диагонали, как футбольный мяч.
Я понимаю, что многие не верят. Хотя я знаю и более невероятные истории. Но я не спорю, я готова выслушать и признать основательными все ваши сомнения и опровержения. Говорите, тогда не били? Ручаетесь? Не ручайтесь. Смотря где, кого и когда. Но я за чужие воспоминания не стою. Допустим, преувеличение, игра воображения, отмазка от собственной слабости... Но что-то же было, что не отпускало его весь остаток жизни, распускалось варикозными язвами на ногах и под канцерным диагнозом увело на тот свет раньше времени?
Короче, W с приятелем получили по четыре года строгих лагерей. Петька поняла, - ей хорошо объяснили, - что его и после этих четырех лет, если новый срок не добавят, не выпустят, и ее к нему не впустят. Это дело конченое. Русскую страницу похоже было пора закрывать. Она закончила аспирантуру, вышла замуж за потомка польских эмигрантов-аристократов с двойной фамилией, и жила теперь в Риме в их собственном доме. По работе ей приходилось бывать везде в мире,кроме России.
Но хотя кое-какие связи с отказниками сохранялись, она ничего не знала о W несколько лет.

Адикт фитбэка вносит предложение

Сын Даниэль говорит: известное дело, типичная блоггеровская болезнь - ты уже стала аддиктом фитбэка и заползаешь в ЖЖ каждый час.
Может, и так. Увы мне! Но такое ощущение, что "полковнику никто не пишет." Зависла одиноко в виртуальном пространстве... Или так всем надоела, что люди быстро мимо бегут. И то сказать, фрэндлента с какого-то момента делается трудно обозримой. Часы уходят.Просматриваешь на бегу. Не всегда можешь задержаться. Прочла, спасибо, некогда, дальше, дальше... А уже избаловалась, ждешь поддержки. И сомнения - может, зря, может не то, не так, бросить к чертовой бабушке... Тут намедни симпатичный юзер th3 маялся похожими думами.
А нельзя ли что-нибудь такое придумать, чтоб на бегу махонькие зарубки оставлять, длиною всего в один печатный знак?
Скажем: + , или -, или : . Отметился, и бежишь себе дальше. Но бедный аффтор видит, что не один, что есть у него читатели. И готов продолжать...