Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Мои отношения с советской властью

- VII -

Про ненависть к пионерлагерю я могла бы распространяться долго.
Я только не умею отковать это так, как когда-то, жизнь назад, мой ровесник
Владимир Британишский отлил в формулу свое отношение к школе: «Запах школы мне ненавистен. Но не выветрится – хоть умри». Я понимаю его. И за что – тоже понимаю. Но я не разделяю этих чувств. По мне, так в пору нашего детства вокруг было много чего хуже, мрачнее и бессмысленнее школы. Все-таки там немало происходило интересного - и почти каждый день. И люди, и книги, и встречи, и дружбы – все оттуда.
Одинокая и беспризорная после уроков, я была больна тяжелым синдромом неухода из школы. Бродила по коридорам, заглядывала на занятия старшеклассников-кружковцев. Меня не гнали. В 1949-м, в юбилейный пушкинский год, я прибилась к Пушкинскому обществу, отделение которого
организовала в нашей школе Ирина Николаевна Рейнке, дальняя родственница или свойственница семейства Чуковских. Там младшими были семиклассники, но я хорошо показала себя на школьной викторине по Пушкину, и мне простили мой четвертый класс за начитанность.
По-моему, я влюбилась в Ирину Николаевну – высокую, статную, седоголовую. День считала пропащим, если не удавалось попасться ей на глаза и поговорить. Мы с ней поставили с нашими девочками «Русалку». Она дала мне читать Блока. А до этого я только и знала с папиного голоса: «О доблести, о подвигах, о славе…».
Нет, в школе, особенно по началу, было неплохо. Но вот пионерлагерь…
Я однажды, в полном отчаянии, стала рассказывать о том, как мне там жилось, двоюродному брату, старшему меня одиннадцатью годами. Взрослым бы не стала – бесполезно, но Боря был хоть и взрослый, но как-то еще не до конца. И он оправдал доверие. Он убедил маму с теткой на посылать меня туда больше и забрал к себе на дачу, под Москву, в Малаховку. Он сказал: «Лагерь есть лагерь, хоть исправительно-трудовой, хоть пионерский». А ему было с чем сравнивать.

Наш лагерь вовсе был не из худших, это был лагерь для детей сотрудников Ленинградского университета. Но я не умела жить в общежитии. Я все делала медленнее всех и хуже всех. Густые волнистые волосы у меня доходили до бедер, и я не справлялась с ними по утрам. И кровать заправить лихо по-солдатски не получалось, простыня выбивалась из-под одеяла, старшая девочка, дежурная, трижды заставляла переделать и с отвращением заканчивала оправку моей койки сама. Из-за этого я всегда опаздывала к подъему флага на линейку, стояла в позорном ряду нарушителей. А если случалось, запыхавшись, успеть в строй вовремя, вожатая встречала меня словами: «Поразительное дело, Наташа сегодня не опоздала!» Еще хуже!

В школе тоже конечно, бывали крутые денечки, когда, например, по расписанию физкультура. Проклятый прыжок через козла! Но там удавалось по временам получить у врача на пару недель освобождение. И потом там не одна физкультура. Я все же неплохо училась, ладила с классом, была на хорошем счету.
А в лагере – из последних последняя – ну, просто пария. Девчонки меня терпеть не могли, и в душе я признавала правоту их отношения: куда мне до них!
Я была, во-первых, очень домашняя, а во-вторых, невыносимо книжная. А они были закаленные жизнью маленькие бабенки, хваткие и умелые. Они знали, что разутюжить мятую ленту можно, накрутив ее в мокром виде на круглую металлическую трубку изголовья кровати. А чтобы разгладилась юбка, ее надо аккуратно разложить на ночь под матрацем. Они умели отстирать пятно с сарафана. Я ходила, не замечая того, в грязном. И у них ничего не терялось, а я каждый день искала то зубную щетку, то гребенку, не говоря уже о носовых платках. И починить они могли оторвавшийся карман или рукав в два счета. К ним приходили старшие мальчики, просили пришить пуговицу.
Как большие, они обсуждали про любовь, ухмыляясь и хихикая: кто с кем и что когда. Они просекали жизнь насквозь, и я умирала от отвращения и накрывала голову подушкой, чтобы не слышать их вечерних пересудов в палате.
Конечно, я была мамина дочка, еврейка и гогочка.
Хуже, чем ко мне, относились только к Яне Милх. Тоже еврейка, и даже на мой взгляд - невозможно противная, готовая брать на горло и всегда бороться за лучшее место у окна в спальне, лучшую горбушку при раздаче, первое место при входе в кинозал и тому подобное. Однажды после какой-то стычки ее с палатой, мы с ней вдруг оказались одни. Она посмотрела на меня понимающе, ожидая сочувствия. Я не спешила его выражать. Она обвела пустые кровати презрительным полным превосходства взглядом: «Как прожить сорок дней среди этих фонек?!»
Я – показалось мне – вот сейчас, прямо сейчас потеряю сознание от тошноты, подступившей к горлу. Я никогда не слышала этого слова раньше. Но немедленно и наверняка поняла его мерзкое значение. И то, что я так безошибочно поняла его с одного разу, как-то и меня роняло на одну доску с нею.
Яну мама с бабушкой забрали в первое же воскресенье. Я избежала прощанья с ней. Без нее все же стало немного лучше.

Мои отношения с советской властью

- V -

Значит так:
Дано: я живу в самой прекрасной стране на земле. Где достигнуты свобода, равенство и братство. Где «человек проходит как хозяин». Где нет богатых и бедных. Где все равны.

С другой стороны:
1. Я почему-то еврейка, и мне с этим качеством почему-то неловко жить.
2. Мой отец, замечательный человек и, в моих тогдашних понятиях, настоящий коммунист. Но он почему-то был осужден как враг народа. А я точно знаю, что он никакой не враг.
3. Свету Л. Привозят в школу на генеральском автомобиле, а Свете М. ее мама-уборщица никогда не может дать денег на культпоход, мы у нее и не спрашиваем, и на нее собираем сами.

Требуется примирить эти кажущиеся противоречия и выбраться из них живой и невредимой.
И я умело решаю эти головоломки при помощи нескольких умственных манипуляций. Они растянуты во времени на годы, но тут я изложу их коротко.

- VI -

Итак, первое: что мне делать с этим самым еврейством, зачем оно мне и чем я отличаюсь от других окружающих меня людей, не отмеченных этим качеством?

Впервые проблема национального самоопределения засветилась передо мной еще в детском саду, в Алма Ате. Кругломордая, курносая и кареглазая, я не слишком была похожа на маму, горбоносую еврейскую красавицу. На улице или в очереди казашки спрашивали ее с надеждой: «Отец казах, да?» Но в нашем детском саду дети были из эвакуированных семей, и лучше разбирались в национальном вопросе. Я вроде сжульничала при игре в прятки, или им показалось, что я сжульничала, но вывод был скор и приговор решителен: «Не играем с нерусской, жилит еврейка». Я так яростно и искренне отрицала свою нерусскость, что они уступили: «Ну, хорошо. Пусть ты – русская. Но мама у тебя нерусская, мама твоя - еврейка». По-моему, я и слова такого до этого не слышала. Я только и знала, что есть русские (то есть «мы») и немцы (то есть «враги»). Как это моя мама «нерусская»? Самая настоящая русская!.. Но тут как раз мама пришла забрать меня домой. Я кинулась за помощью: «Скажи им!» Но она сказала не им, а мне: «Мы с тобой и вправду еврейки. Пойдем – я объясню по дороге». Объясняли мне весь вечер и мама и тетка, что есть разные народы и национальности (опять новые слова!), есть русские, украинцы, казахи, евреи, а наверху над нами, на третьем этаже, живет даже пара американцев – Эмма и Гарри. Приводили примеры и фамилии близлежащих соседей. Утешали: вот и временно отсутствующий папа еврей, и дядя Генрих, и брат Боря, - хорошие же всё люди. Говорили, что все равны, что важно не какая национальность, а какой ты человек. Что раньше – да, одни командовали, другие подчинялись, а теперь в нашей стране все равны, вот фашисты, с которыми у нас война, те ставят одних выше, других ниже, и тех, кто для них ниже, хотят истребить совсем. Потому мы с ними и воюем и скоро победим. А потом у нас и вообще все национальности отомрут, и слова эти – еврей, казах, русский – станут не нужны и забудутся. Нечего так переживать.

Я проснулась среди ночи с ощущением какой-то непривычной новизны во всем, как когда на голое тело надеваешь впервые шерстяное платье и оно теснит и кусается. Села на постели, фразу, которую я произнесла громко вслух, мама с теткой не раз поминали потом по многим поводам: «Ха-ха, мы – евреи!»

Я смирилась с утратой русскости, и к школе, уже наслушавшись много чего во дворе, твердо знала, что отвечать на вопрос о национальности. Но понять до конца никак не могла. Ни мама, ни тетка не говорили на идише, у нас не праздновали еврейских праздников, не пели песен, не готовили фаршированную рыбу. Сознанию невозможно было зацепиться хоть за какую-нибудь особость, хоть за что-нибудь, что объясняло бы, чем мы не такие как все. И в школе тоже: чем я отличалась от прочих девочек? Одета была как они, читала те же книжки, может, и больше, чем другие многие. Любила русский язык больше всех предметов, стихов знала массу, сочинения писала себе и еще пяти-шести подругам, и если что и примиряло со мной одноклассниц, так это то, что я любой пустой урок могла заполнить гладким, как по писанному, пересказом прочитанного.
Но сознание не мирилось с бессмысленным и трудным бременем. Для чего-то это же было надо, чтобы я была еврейкой, огрызалась на оскорбления во дворе и нелепо – исключительно из долга и чести, но без чувства и страсти - лезла в драку, не имея никаких шансов утвердить себя кулаками.
В школе нам делали прививки, болезненные и, как теперь многие думают, неполезные. Но тогда нам объясняли, что ценой малой боли и мелкого недомогания нас защищают от опасной хвори. Прививку делают, чтоб возник иммунитет против заразного заболевания. Мои любимые книги были «Рассказы о хирургах» Ф.А. Копылова и «Охотники за микробами» Поля де Крюи, которого только с третьего или четвертого издания стали называть Пол де Крайфом.
Годам к десяти я поняла, что и мое обременительное еврейство нечто вроде прививки от сволочизма. Кто сам побыл в еврейской шкуре, не станет шпынять другого за акцент, цвет кожи или нездешние привычки. Ценой небольших неприятностей ты навсегда лишен возможности стать самодовольной националистической скотиной. В сущности, это провидение, сама судьба заботится о твоей душе. Спасибо надо сказать.
Вам смешно? Мне тоже. Особенно теперь, когда я навидалась еврейских национализмов и патриотизмов самых разных изводов. Прививка помогала не всем. И первый раз моя иммунная теория была опровергнута практикой жизни очень скоро - после пятого класса, во время летних каникул, в первую лагерную смену.

(no subject)

IV

А впрочем, и до судимости с лесоповалом едва не дошло дело прямо в классе.

Я рассказываю себе и вам не по порядку, а по прихоти ассоциативной памяти.
Так что класс уже, скажем, шестой. И как ни завидую я загадочной выдержке
Наташи Б. и Риты К., а скопировать их невозмутимую закрытость мне не удается.

Это, кстати, была моя изначальная мука: всегда хотелось быть на кого-то похожей. Подражала, обезьянничала, и почти без всякого успеха. Я хочу быть аккуратной и подтянутой как Люда М. Но руки у меня в чернилах, сатиновый передник измят и в пятнах, а скособочившийся галстук скатывается по краю в трубочку – что и называется «селедка». Я хочу, решив задачу, улыбаться со значением, не поднимая руки, зато, когда после десяти неверных ответов, позовут к доске меня, оказаться обладательницей верного решения, как Женя Ш. Но стоит мне решить задачу, как я, позабыв об отложенном торжестве, тяну раньше всех руку: «Я первая, я решила!» Я хочу, чтобы почерк у меня был как у Наташи Ш. (Наташ у нас в классе восемь штук.) Чтобы меня, как ее, посадили на первую парту и дали писать в толстой образцово-показательной тетради класса. Я бросаю одну недописанную тетрадь за другой, едва начатой. Мама сердится. Но мне кажется, что с новой тетрадки начнется новая жизнь без клякс и помарок, с ровным, чуть оттянутым почерком, как у Наташи Ш. Нет, опять не началась. Начнем новую…. Забегая вперед, скажу, что с почерком в конце концов удалось. Я научилась нажиму и наклону, ровным строчкам и волосяным линиям. Четверть века спустя, в отказе, потеряв многие виды заработка, я делала образцы прописей по заказу учебного издательства.

Так вот невозмутимость и выдержка мне не даются, энергия активизма распирает меня, в прошлом году у меня на рукаве коричневого платья была одна алая нашивка – звеньевая, в этом – уже две – председатель совета отряда. И идей у меня тьма, кому как и чем с пользой заняться. Но однажды под конец какого-то пионерского сбора ничем не замечательная девочка Вера Т. произносит негромко: «А эта вообще бы молчала. Раз у нее отец шпион». Никакой особенной даже паузы не возникает. Я замолкаю, другие галдят по-прежнему. Но моя-то жизнь кончена. Я собираю портфель. Я выхожу из класса.
Больше я сюда не приду. Никогда, - говорю я себе. Никогда. Хорошо, что нет никого дома. Можно подумать. Но ничего не придумывается. День бессмысленно тянется. Уроки делать не надо. Мама, вернувшись домой со своей Понтонной, куда она перешла работать, потеряв в ходе борьбы с засильем космополитов место в Ленсвете на Зодчего Росси, застает меня якобы спящей. «Ты не больна?» - «Я сплю». Я не хожу в школу больше недели. Это легко, ведь мама встает раньше меня и спешит на электричку, оставив на столе завтрак и записку с руководящими указаниями, которые по большей части начинаются с «не»: «Наточка, не забудь закрыть вьюшку, не опоздай в школу, не считай ворон на переходе, не оставляй неубранной посуду…» Как-то я насчитала этих «не» 17 штук. Но я ухожу из дому – а то соседи скажут маме. Деваться среди дня школьному человеку совершенно некуда: на кино денег нет, на каток – так я не умею кататься. И холодно. И того и гляди кого-нибудь встретишь. Хоть бы заболеть. Так нет: как каникулы – так ангина, а когда надо, - то никак. Как-то само собой, я стала ходить в библиотеку, и даже убедительно наврала, что учусь во вторую смену.
Все это довольно быстро раскрылось. Классная руководительница пришла домой. И они вместе с мамой в два голоса пытались вытянуть из меня причину. Верили, что она есть. Но я не могла им ничего сказать, ни той, ни другой, ни вместе, ни порознь, даже если бы меня разрезали на куски. Тут и выдержки никакой было не нужно. Молчать было естественнее и проще всего.
Я вернулась в школу. Никто вроде ничего не понял. Веры Т. на уроках не было. Пока я прогуливала, Верин младший брат Костя умер от скарлатины, и эта новость занимала класс. Веру я больше не видела никогда. Зато однажды меня нагнал после школы у поворота на нашу улицу Верин отец: «Послушай, прости мою дурочку, она ведь слышит звон, а не понимает про что. До войны я с твоим отцом работал, Верка назвала твою фамилию, ну я и стал рассказывать матери. Зря при ней, конечно. Бывают же ошибки. Теперь она придумала, что за это Костя умер. Ты ведь знаешь, какое у нас горе. Мать все равно на Жуковского больше жить не сможет. Мы съедем вскорости, Вера в другую школу пойдет. Учись спокойно».

Мои отношения с советской властью

- I -
Существует множество рассказов самых разных людей о том, как они с пеленок ненавидели советскую власть и понимали ее сущность. Такие люди, конечно, были. Особенно среди старших, к началу революции уже сложившихся, много продумавших и переживших. Были такие и среди моих сверстников. Но немного. Помню двух таких девочек в нашем классе, ни с кем не друживших, руки на уроках не поднимавших, на сборах отряда и классных собраниях безмолвных и проходивших через школьную жизнь и пионерскую вытяжку, словно их каким-то картушем обвели, неслиянно с общей массой. Их пытались развить и вовлечь, но диагноз был: замкнутые и безынициативные. От них отстали, скоро и навсегда. Хлопот ведь они не доставляли – учились хорошо, учителям не дерзили. Кстати, это я их объединила в пару, они не водились друг с дружкой. И семьи их были совершенно разные. Меня они обе занимали необычайно. Мне мерещилась причастность к тайнам, из глубин которых не стоило и выходить на поверхность заурядного житья. На всю жизнь люди, скупые на слова и сдержанные в манерах, стали казаться мне обладателями необыкновенных внутренних богатств и достоинств, и иногда это так и было.
Здесь я говорю о детях, родившихся за два-три года перед войной и после войны поступивших в первый класс. Одну из этих девочек я как-то встретила в костеле на Ковенском. Она была с бабушкой, они молились. А вот что я там делала? Я ходила слушать орган, и немножко греться, если очень замерзала на улице. Наташа, тезка моя, меня увидела, мы обменялись взглядами, она хотела было показать на меня бабушке, но я сделала глазами, и она поняла: не надо, не надо ее тревожить и еще поняла, - и я поняла, что она поняла, - что я никому не скажу.
А про Риту, красивую, породистую девочку, я почти ничего не узнала никогда, хотя мы жили на одной улице, в соседних домах. Однажды по зоологии мы делали таблицу «Перо». Рисовали птичье перо и размечали стрелочками: стержень, очин, опахало, пух... Рита к своей роскошной таблице прикрепила настоящее страусиное перо, выпросила, стало быть, у матери, высокой вальяжной дамы с измученным прекрасным лицом. Работу взяли на выставку. Это был единственный случай, когда Рита как-то отличилась. Нет, вот еще: надо было выучить стихотворение по собственному выбору. И она замечательно прочла из Фета «На стоге сена ночью южной…» Я в перемену полезла немедленно выяснять общность интересов. Полный облом: «Я рада, что тебе понравилось» - и точно дверь захлопнула: продолженья не будет. Рита погибла самой первой из моих одноклассниц, через полгода после школы – покончила с собой, взяв яд в лаборатории, где работала. Несчастная любовь? Несносная жизнь?

Вести из прошлого

Разговаривала сегодня по телефону со своей хорошей израильской приятельницей, проводящей этот учебный год в Берлине. Обсуждали отличие нынешних подростков от таковых же в моем и ее поколении, хотя между нами разница в несколько поколений, стало быть и в подростковых генерациях не могло не быть разницы. Однако общим, по-видимому, оставалось уважение к знанию, желание блеснуть эрудицией, начитанностью... Все это, говорит НМ, испарилось теперь без остатка.
Она вспомнила такой случай. В 1978 году НМ была старшеклассницей в хорошей московской матшколе. Кто-то из одноклассников принес забугорную хрестоматию современного русского рассказа. И, даже, потеряв всякий стыд и страх, дал на пару дней учительнице почитать. Училка у них была довольно серая. Возвращая книгу, она сказала: "Мне очень понравился рассказ "Пхенц". Но я не знаю такого писателя - Абрам Терц." Детки так и покатились... Тут что интересно: через 12 лет после процесса, и через 6 после отъезда Синявских из Москвы, дети из культурных московских семейств знали имя, которого, если не врала, в целях сохранения и отмазки, не знала их учительница. И еще одно: в мое время не знаю, кто решился бы принести в класс зарубежную русскую книжку, не знаю, чтобы кто-нибудь такую имел (Ленинград - не Рига), и уж никто никогда ни в коем случае училке бы не дал почитать.

К израильским френдам

Весь веселый месяц май провела в Израиле, в Каркуре. 30 апреля Рут родила своего третьего сына, и дали ему имя Руми, в честь любимого суфийского поэта его родителей, перса, жившего в 13 веке. Руми хороший парень, сосет, растет и спит, и спать другим дает. С человека его возраста и положения больше и не спрашивается. Его старшие братья Эмиль (пяти лет) и Адам (трех годов) - отличные хлопцы, братски похожие, но совершенно разные, снисходительно относящиеся к странной бабушке, которая не знает даже слова "махбоим" и потому не сразу правильно реагирует на предложение поиграть в прятки. Но мы поладили и во всё поиграли. Однако иврит мой засох и выветрился за 24 года вне Израиля. А без языка какая же может быть порядочная бабушка?
Одна замечательная учительница иврита сказала, что лучший среди ей известных учебников
"Habet u-shma" (הַבֵּט וּשְׁמַע), то есть "Смотри и слушай" был выпущен в Израиле в 80-годы. Героями его были члены семьи Дорон - мама, папа, Рут и Дани. Это учебник ныне вытеснен с рынка более поздними и менее совершенными пособиями.
Не поможет ли кто-либо его найти? Наверняка ведь у кого-то валяется в пыли на антресолях. Я была бы вечно признательна.
Если есть еще и другие советы по самообразованию в области иврита - приму с благодарностью.

Ал. Ник. Тарасов "Была кузница - стала ризница"

Александр ТАРАСОВ



MGIMO INSIDE

Наш самый элитный вуз вчера и сегодня

В октябре 1998 года пышно и торжественно, с показом по разным каналам TV, отметили в Московском государственном институте международных отношений (МГИМО) 50-летие первого выпуска. Обратите внимание: не 50-летие основания, как у всех нормальных людей, а именно 50-летие первого выпуска. Как говорил Винни-Пух, это неспроста. Не иначе, ветеранов вдохновил приход к власти Примакова.

В советский период у МГИМО была своеобразная репутация. С одной стороны, все знали, что это – элитный вуз, блатнее которого нет в стране. Дети советской номенклатуры мечтали попасть в этот вуз – желательно на международную журналистику. С другой стороны, было известно, что дисциплина в МГИМО суровая, что натаскивают там свирепо, что могут отчислить с выпускного курса (!) и что преподают там дай бог каждому. То есть, с одной стороны, после МГИМО карьера тебе обеспечена, а с другой – действительно, будешь что-то знать.

Кроме того, все, конечно, знали, что формальная специализация в МГИМО – дело десятое, поскольку главная задача вуза – готовить не дипломатов и не журналистов-международников (это «крыша»), а разведчиков.

Кто пограмотнее, знал, что в МГИМО можно попасть и без блата. Нужно было лишь иметь правильное происхождение (желательно не московское), отслужить в армии, проявить себя там комсомольским (партийным) активистом и обладать при этом явными способностями к учебе. Таких в соответствующих органах заранее приглядывали, проверяли и – посылали в МГИМО. В советские времена таких студентов называли «янычарами».

Моральные качества «мимошников» были всем известны. Атмосфера в институте именовалась «стереостуком», то есть стучали все на всех. Студентов МГИМО в других вузах считали законченными подонками – и справедливо. У меня самого было четыре знакомых «мимошника». Все четверо были отъявленными мерзавцами.

Самые приличные учились на дипломатов. В МИДе платили гроши, и, чтобы вырасти по служебной лестнице, начинать надо было с самых низов где-нибудь в Уганде и работать долго-долго и много-много.

Так выпьем за новую демократическую Россию, которая прекратила все эти безобразия!

Теперь в МГИМО все не так.

Дисциплина там, правда, пока еще наблюдается. То есть на входах стоит охрана, и посещаемость обязательная.

Но детей высшей государственной элиты уже практически нет. Своих детей новая номенклатура учит за границей – от Оксфорда до Мельбурна. Очень мало и детей «новых русских». И вообще, каждый новый курс в МГИМО оказывается не похож на предыдущий. Можно сказать, каждый курс – экспериментальный.

Студенты разделились на несколько категорий. Первая – «золотая молодежь». Поступили при помощи связей или взяток. Взятки теперь именуются «спонсорской помощью». Каждое лето родителям абитуриентов объясняют, что институт нуждается в спонсорской помощи (на ремонт и все такое), и что чем больше будет эта помощь, тем больше шансов у ваших чад поступить. Спонсорская помощь в 5 тысяч баксов очень улучшает умственные способности абитуриента, а помощь в 10 тысяч открывает все двери. «Золотая молодежь» держится отдельно и с прочими разговаривает свысока – как с представителями низших социальных классов. Приезжает на своих машинах, ходит кучками, читает «Elle» и поражает воображение дороговизной своей одежды и стеклянными глазами, поскольку дружно закидывается колесами. Вообще, МГИМО – самый наркотизированный институт в Москве. Только журфак МГУ, где «травкой» густо пахнет прямо в вестибюле первого этажа, может поспорить в этом отношении с МГИМО. Но то один факультет, а то – целый вуз.

Администрация с наркотиками, конечно, борется. Особенно после нескольких смертельных случаев. Но безрезультатно. У меня есть одна знакомая завкафедрой МГИМО, которая «поступила» свою дочь в свой же институт. От страха перед наркотиками бедная женщина просто помешалась – и следила за каждым шагом своей дочери-студентки. Даже, замаскировавшись, прокрадывалась за ней на «мимошные» дискотеки. Ничего не помогло.

Вторая категория студентов – «умники и умницы». Это победители одноименной телепередачи. Они действительно все страшно умные и работящие. Тоже предпочитают держаться вместе. Что интересно, в большинстве хотят заниматься наукой и совсем не хотят быть дипломатами, журналистами или бизнесменами.

Третья категория. Цепкие молодые прагматики. Предпочитают международную экономику и PR. Аккуратно одеты, прилизаны, политически конформны, настойчиво пытаются завязать связи с администрацией и с «золотой молодежью» (та, впрочем, обычно их презирает). Стучат. Очень похожи на комсомольских функционеров прошлых лет. Почти поголовно принадлежат к мужскому полу. После вуза практически все оседают в инофирмах.

Четвертая категория. Православные. Почему-то именно в МГИМО много молодых православных фанатиков. Где-то в недрах института они даже издают молодежный православный журнал «Фома». Журнал чудовищный – не по полиграфическому исполнению (тоже, впрочем, не блестящему), а в смысле интеллектуальном. Почему на интеллектуальных способностях, например, С.С. Аверинцева его православие пагубно не сказывается, а на способностях студентов МГИМО сказывается, я, честно говоря, понять не могу. Это какая-то загадка, локальный феномен, требующий специальной экспедиции Академии наук. Но что в этой среде тексты, объясняющие, что внебрачная половая жизнь портит породу (со ссылкой на наблюдения собаководов), воспринимаются всерьез, – это факт. И что самое интересное, сравнение с собаками никого не оскорбляет.

Пара слов о преподавателях. Как известно, студенты при всей нелюбви к строгим преподавателям все-таки знают, кто из «препов» – «огого», а кто – «так себе». Сегодня в МГИМО студенты вам дружно скажут, что преподающий религиоведение Бежин и преподающая историю Уколова – это «огого», а вот остальные – «так себе». Иностранные языки вам, понятно, в МГИМО «поставят», а вот насчет всего остального – уж извините. Наследие тяжкого тоталитарного прошлого кануло в прошлое (это каламбур, ха-ха-ха).

В советский период на Западе МГИМО упорно именовали «кузницей советских шпионских и дипломатических кадров». Сегодняшнему МГИМО никакие кадры уже выковать не удастся. Разве что православные – для монастырей.

Была кузница – стала ризница.

28 октября 1998

POST SCRIPTUM
Все-таки это было написано десять лет назад. А что сейчас в кузнице-ризнице?

Как мы читали "Один день Ивана Денисовича"

В Ленинграде ноябрь – это уже зима, а иногда и похуже зимы. На ноябрьские (седьмое-восьмое) падает снег с дождем, щеки обдирает наждачным ветром. Световой день – часа четыре. Ждать больше нечего. И тут из Москвы из самых верных источников приходит слух о какой-то лагерной повести, которую будто бы Твардовский лично ходил визировать в Кремль. И Никита дал добро. И уже некоторым счастливцам на ночь и перепечатку давали. Но пересказывать никто не брался – невозможное дело, главное – это как написано, там такой язык… Со времен Лескова не было… Только одну смешную подробность рассказали уже тогда. Язык там лагерный, со всеми вытекающими последствиями. В печать нельзя. И придумали одну букву заменить на другую, «х» на «ф». Так что «маслице –фуяслице» и «уберите эту фуёвину» некоторые стали говорить даже раньше, чем прочитали повесть.
Папа ждет эту повесть и самому своему ожиданию не верит. Лет, говорит, через сто, не раньше.
(Так, спустя четверть века, Юля Вишневская отказывалась доверять сообщениям о происходящих переменах: «Не поверю, пока своими глазами не увижу отпечатанное в советской типографии «Собачье сердце».)
Однако голубая книжка «Нового мира» с опозданием, но приходит. Папа куда-то скрывается, чтобы ее читать. Видно плачет и не хочет, чтоб мы с мамой видели.
Я работаю в две смены в школе рабочей молодежи в Сестрорецке, в шерамыге, как тогда говорили. Четыре дня в неделю уезжаю ранней электричкой и возвращаюсь последней. Два дня в неделю провожу в больнице за Охтинским мостом, в которой погибает от туберкулеза моя подруга Ляля З.
Ляля старше меня на пять лет. Она аспирантка. Занимается, как принято у нас на кафедре, народовольческими журналами. У нее аскетически строгий облик, чистый лоб, глубоко посаженные серые глаза за темной тяжелой оправой, рот в ниточку, волосы убраны в тощую косичку, скрученную на затылке. Если бы выбилась какая волосина, Ляля считала бы себя растрепанной. Она и сама похожа на девушку из народовольческой среды, которой посвящены ее труды и дни. Мы дружны уже несколько лет, и Ляля с трудом совмещает внутри себя привязанность ко мне и неодобрение моего образа жизни. Я не соответствую ее высоким стандартам: ленюсь, разбрасываюсь, мало бываю в библиотеке, ничего не делаю к сроку, провожу свое время черт знает с кем. Чтобы усовестить меня, Ляля взволакивала на своем тощем хребте рюкзаки книг на мой пятый этаж без лифта. И это во многом ее заслуга, что я все-таки, несмотря на случившуюся несчастную любовь, добила свой диплом. Туберкулезом Ляля болеет уже давно, с войны. Пока была мала, жила в санаториях, училась в лесной школе. Став взрослой, лечиться как следует не хотела – бесполезно, для семьи дорого, жаль времени, и вообще оскорбительно все это диспансерное лечение. Теперь у нее открытая форма и более или менее понятно, что дело идет к концу. Она ожесточается все больше. Раздражается, когда родители или сестра приносят ей дорогие деликатесы. Нас она подозревает, что мы не носим ей книг, потому что боимся потом от них заразиться. Врачи вообще-то не велят ей читать, напрягаться, работать. И со зрением у нее неважно. Вот слушай музыку, отдыхай…
С тех пор как слух о лагерной повести дошел до нас, я страстно хочу принести эту повесть Ляле. Я рассказываю ей, я обещаю достать, я клянусь не читать без нее ни строчки. Мы уже знаем это новое имя – Солженицын. Ему сорок с чем-то. Кажется, он учитель где-то в провинции.
И – наконец! – папа отдает мне журнал, и я еду к Ляльке в больницу.
- Принесла?
- Принесла! Но только за взятку – за бульон и котлету. Ешь.

Худая, как из Освенцима. Сидит в высоко поставленных подушках, сняла очки, слушает… Приступая, я думаю, как бы не оказалось, что да, прекрасно, конечно, но… Почти всегда сверх-ожидание приводит к разочарованию. Но у этой повести мгновенная и цепкая хватка. И все опасения с двух строк отлетают враз.
Мы читали, - то есть я читала Ляле - по-моему, два дня. С перерывами на молчание. Обсуждали ли – не помню. Вот как молчали подолгу – помню.
Холодрыга за окном и в тексте, больничная скудость и барачный быт, Лялькина обреченность и безысходная судьба героев книги – все это как-то пересекалось и накладывалось одно на другое. А когда закончили читать, мы обе были, странно сказать, счастливы, словно получили некую благую, персонально нам посланную весть. Ляля сказала:
- Вот и продолжилась русская литература. Теперь пойдет. Сколько вы еще разного прочтете. Даже мне краешек выпал.


Задумано было на следующей неделе читать «Один день» снова. Но у Ляли началась общая интоксикация, с бредом, беспамятством и редкими короткими просветами. Так что больше нам с ней уже читать не пришлось.

Удивительное

Может, не мне одной интересно...


Особый интерес представляет скрытое обучение другого субъекта тому, что для него невыгодно, вредно, опасно, но соответствует интересам организатора обучения. Для описания и анализа этого явления в 2002 году я ввел понятие "троянское обучение" и "троянские обучающие технологии"[Поддьяков А.Н. Ориентировочная и дезориентирующая основы деятельности: иерархии целей обучения в конфликтующих системах // Вопросы психологии. 2002. № 5. С. 79-8 Поддьяков А.Н. Противодействие обучению конкурента и "троянское" обучение в экономическом поведении // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2004. №3. С. 65-82. Poddiakov A. "Trojan horse" teaching in economic behavior // Social Science Research Network, 2004.] (образовано на основе метафоры "троянского коня"). Приведу примеры этого феномена из разных областей.

Даже в сказках, этих общекультурных формах накопления и передачи значимого социального опыта, которые усваиваются с раннего детства, широко представлены ситуации, когда одни персонажи учат других тому, что для последних невыгодно или опасно: Баба-Яга учит Иванушку садиться на лопату, чтобы засунуть его в печь; лиса учит волка ловить рыбу на собственный хвост в проруби; Братец Кролик учит Братца Лиса, как вести себя покойнику при появлении соболезнующих друзей, и т. д. Тем проще повзрослевшим людям в зрелом возрасте пойти этим же путем…
http://www.computerra.ru/354133/

Снова о проблемах образования

Из разговора по телефону:
- Тут у нас на взморье вывелось новое поколение чаек, которые не могут летать. Бродят тысячами по берегу, как курицы, а взлететь не могут.
- А родители что?
- Хлопочут, крыльями машут, стараются, учат... А ни фига...

По-моему, поучительная и прогностическая история.